Творчество и восприятие: онтология, феноменология, герменевтика (на примере художественной литературы)
Покупка
Основная коллекция
Издательство:
Российский университет дружбы народов
Автор:
Коротких Вячеслав Иванович
Год издания: 2003
Кол-во страниц: 12
Дополнительно
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Коротких В.И.
Творчество и восприятие: онтология, феноменология, герменевтика (на
примере художественной литературы)1
Умберто Эко, раскрывая в «Заметках на полях «Имени розы»» «тайны»
своего писательства, замечает, что начальный этап работы над романом
всегда заключается в сотворении самой реальности, «рассматривание»
которой порождает затем писательскую «речь», постепенно становящуюся
«текстом»; лишь комбинации тысяч и тысяч поправок приближают её
первоначальные, несовершенные варианты к созерцаемой реальности
настолько, что автор соглашается наконец отпустить своё творение,
выросшее и окрепшее, в самостоятельную жизнь – соглашается передать его
читателю.
Работе над текстом - конечно, всяким текстом, а не только над романом,
- предшествует, таким образом, «предприятие космологическое»,2 а сам текст
предстает с этой стороны как «космологическая структура».3 «Я осознал, -
пишет Эко, - что в работе на романом, по крайней мере на первой стадии,
слова не участвуют»;4 «для рассказывания прежде всего необходимо
сотворить некий мир, как можно лучше обустроив его и продумав в
деталях»;5 «Задача сводится к сотворению мира. Слова придут сами собой».6
Хотя сотворенная реальность и существует лишь в представлении,
сознании автора, для него она должна быть более значительной и весомой –
вплоть до непосредственной осязательности, «тяжести» (вспомним, к
примеру, об отношениях Флобера и его героини), - чем весь остальной мир;
только в этом случае «иллюзорное» творение захватывает своего творца,
1 «Alma mater» («Вестник высшей школы»), 2003, №3. - С. 31-35.
2См: Иностранная литература, 1988, №10, с.92-93.
3См.: там же, с.93.
заставляя его отворачиваться от мира и восстанавливать себя, движение
своего сознания, в пустом пространстве белого листа.
Читатель же, по-видимому, движется в обратном направлении. Открывая
книгу, он решается на то, чтобы на материале собственной жизни, из
собственных представлений и переживаний, воссоздать запечатлённую
автором картину. Однако, в конце концов, он также оказывается перед
необходимостью заново творить и тот мир, созерцание которого стало для
автора источником его письма. И если стремление читателя к точности
понимания оказывается столь же искренним, как и стремление автора к
точности изображения сотворённого им однажды в своём представлении
мира, то и читатель, в свою очередь, не может остановиться на созерцании
воссозданного, общего теперь для автора и читателя, мира и обречён на то,
чтобы подбирать слова (звуки и концепты) и синтаксис для его отображения;
а поскольку в процессе работы всегда (?) выявляется неадекватность первого,
авторского,
отображения
предмета,
«читатель»
становится
«интерпретатором»,
а
письмо,
порождённое
«демиургической
деятельностью» автора, захватывает всё новые и новые души, переходит из
века в век и из страны в страну, естественно возвращаясь при этом к одним и
тем же образам и сюжетам.
Умберто Эко, который при написании этих строк воспринимал себя,
кажется, удивлённым мальчиком, признаётся: «Так мне открылось то, что
писатели знали всегда и всегда твердили нам: что во всех книгах говорится о
других
книгах,
что
всякая
история
пересказывает
историю
уже
рассказанную».7
Хорхе
Луис
Борхес,
любивший
эту
мысль
и
возвращавшийся к ней в своих рассказах и заметках снова и снова, говорил,
что некоторые – и как раз самые значительные – книги мы знаем и до того,
как впервые прочитали их, поскольку о них говорят все другие книги. В
первом фрагменте «Золота тигров» он говорит, например, что «историй всего
6Там же.