Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова
Покупка
Основная коллекция
Издательство:
НИЦ ИНФРА-М
Автор:
Шкляева Елена Леонидовна
Год издания: 2015
Кол-во страниц: 168
Дополнительно
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Бакалавриат
- 45.03.01: Филология
- 51.03.01: Культурология
- ВО - Магистратура
- 45.04.01: Филология
- 51.04.01: Культурология
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Шкляева Е.Л. Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова учебное пособие Москва Инфра-М 2015
Шкляева Е.Л. Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова учебное пособие Москва Инфра-М; Znanium.com 2015
Шкляева Е.Л. Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова: учебное пособие / Е.Л. Шкляева. – М.: Инфра-М; Znanium.com, 2015. – 168 с. ISBN 978-5-16-102544-4 (online) ISBN 978-5-16-102544-4 (online) Шкляева Е.Л., 2015
Содержание Введение Воспоминания А.П. Керн: от "исповеди" к "летописи" своего времени 17 Мемуары А.П. Керн как "диалог с читателем" и временем 17 Цитатность как основа мемуарного мышления 37 Принцип цитатной реконструкции образа в мемуарах 44 Воспоминания А.П. Керн о М.И. Глинке как текст культуры 51 Воспоминания Т.А. Кузминской как "роман-хроника" 58 Культура как текст и подтекст мемуаров Т.А. Кузминской 58 Толстовский код в мемуарах Т.А. Кузминской 68 Портрет: диалог живописи и слова 75 "Бесконечный лабиринт сцеплений" (литература – судьба – жизнь) 94 Воспоминания Л.А. Авиловой как диалог с А.П. Чеховым 102 Чехов и Авилова (к реконструкции донжуанского списка Чехова) 102 "Романное" время в воспоминаниях Л.А. Авиловой "А.П. Чехов в моей жизни" 109 Чеховский и толстовский коды в мемуарах Л.А. Авиловой 124 "Психологический роман" Л.А. Авиловой 137 Портретная галерея Л.А. Авиловой 143 Литература 154 Контрольные вопросы и задания 165
ВВЕДЕНИЕ
В конце ХХ и начале XXI века в русской культуре и
науке (в частности в литературоведении) наблюдается вспышка
интереса к литературе "маргинального" плана, находящейся
между
литературой
и
бытом.
Согласно
гипотезе
М.Н.
Виролайнен о четырех культурных эпохах в русской истории,
современный этап характеризуется переходом к одноуровневой
культуре, в которой "все начинает тяготеть к одному полюсу: к
непосредственному
бытию"
[Виролайнен
1991,
с.
18].
Современная культура содержит в своей основе парадоксальное
сочетание – сосредоточенности на формальных изысках, с
одной стороны, и с другой, – открытости "неочищенной
реальности", вторгающейся в художественный текст.
Актуализация мемуаристики в культуре связана с
особым эпохальным состоянием: на рубеже эпох общество
переживает определенный слом сознания и одновременно
стремится к подведению итогов. Кризис исторической науки,
выразившийся
в
признании
непредсказуемости
нашего
прошлого,
способствует
обострению
интереса
к
этому
прошлому. В свете этого закономерен интерес к мемуаристике,
занимающей особое место в культуре. Как написание, так и
чтение мемуаров – один из способов самопознания и "познания
по касательной".
Недооценка мемуаров и то "молчание", которым долгое
время обходила их литературоведческая наука, во многом
объясняются непростым отношением ("прохладным") к ним
различными художниками. Так, далеко не однозначная оценка
Пушкиным мемуаров и автобиографических записок была
истолкована достаточно прямолинейно, и поэтому именно
начиная с А.С. Пушкина сложилось негативное отношение к
мемуарам (см. слова А.С. Пушкина о сожженных записках
Байрона: "Слава богу, что потеряны <…> его бы уличили, как
уличили Руссо" (в письме к П.А. Вяземскому во второй
половине ноября 1825 г.)); его отзыв о записках Н. Дуровой,
хотя он сам написал к ним предисловие" [Пушкин, 7, с. 396397]). Л.Н. Толстой с неодобрением отзывался о воспоминаниях,
посвященных Шиллеру1 и написанных его родственницей, а А.
Ахматова настаивала на фрагментарности подлинных мемуаров:
"Всякая попытка связных мемуаров это – фальшивка. Ни одна
человеческая память не устроена так, чтобы помнить все
подряд" [Мандрыкина 1973, с. 75].
Другая традиция связана с В.Г. Белинским. В 1835 г. он
назвал записки, или мемуары, (курсив В.Б. – Е.Ш.) "самым
необыкновенным и самым интересным явлением в умственном
мире" своего времени, "истинными летописями". По мнению
В.Г. Белинского, записки особенно любопытны тем, что "это
история, это роман, это драма, это все, что вам угодно"
[Белинский, 1, с.159]. И наконец, как пишет Белинский в 1847 г.,
"мемуары, совершенно лишенные всякого вымысла, ценимые
только по мере верной и точной передачи ими действительных
событий, самые мемуары, если они мастерски написаны,
составляют последнюю грань в области романа, замыкая ее
собою" [Белинский, Х, с.316]. Так, А.И. Герцен, прочитав
первое издание записок Е.Р. Дашковой (в переводе с
французского на английский), опубликовал статью "Княгиня
Екатерина Романовна Дашкова" (в 1857 г.), где, в частности,
писал: "В русской истории, бедной личностями, записки
женщины, участвовавшей на первом плане в перевороте 1762
года и видевшей возле все события от смерти Елизаветы до
Тильзитского мира, чрезвычайно важны, тем больше, что мы
очень мало знаем наше ХVIII столетие" [Дашкова 1985, с. 211].
И хотя академическая история мемуаристики не
написана в силу неизученности конкретного материала, а теория
жанра
только
формируется,
тем
не
менее
отдельные
исследования в этом направлении ведутся.
История изучения мемуаров имеет достаточно давнюю
традицию. Генезис жанра, его зарождение историки связывают с
появлением воспоминаний писателя и историка Ксенофонта (ок.
430 – 355 или 354 г.г. до н.э.) о Сократе и его записок о военном
походе греков ("Анабасис" 401 г. до н.э.). В античности
1 Толстой Л.Н. Сочинения: в 20 т. М., 1965. Т.19, С. 117. Далее дневники Л.Н. Толстого цитируются по этому изданию с
указанием в скобках за текстом: Дневники.
воспоминания имели синкретичный характер и пересекались с
биографией и исторической прозой (Цезарь "Записки о
Галльской войне"), а их отдельные элементы, очевидно,
обнаруживаются в эпитафиях и плачах, поскольку все эти
жанры имели общую функцию – удержать уходящее, сохранить
его в веках. Историки античной литературы не без оснований
говорят о "своеобразной документальности в "Трудах и днях"
Гесиода, в творениях Фукидида, в жизнеописаниях Плутарха. То
же самое, с некоторыми поправками, можно сказать о
древнерусских
летописях,
хождениях,
произведениях
агиографического жанра» [Куприяновский 1972, с.10].
Спорным является вопрос о начале мемуаристики как
таковой – обозначении точки отсчета, т.к. это связано с
осмыслением
главного
структурообразующего
центра
мемуаров, что считать таковым: личность повествователя или
исторические события, о которых рассказывается. Так, Л.А.
Левицкий называет одним из первых мемуарных произведений
в России "Историю о великом князе Московском" князя А.
Курбского 1573 года, тогда как российский историк А.Г.
Тартаковский (автор монографии "Русская мемуаристика ХVIII
– первой половины ХIХ в."), литературовед Г.Г. Елизаветина
("Становление жанров автобиографии и мемуаров") относят
возникновение мемуаристики к ХVIII в., называя при этом в
качестве исходных разные мотивы: А.Г. Тартаковский –
возросшую духовную активность личности [Тартаковский 1991,
с. 7]; Г.Г. Елизаветина – обостренное чувство исторических
перемен [Елизаветина 1982, с. 285].
Одни из первых российских женских мемуаров –
"Своеручные записки" Натальи Борисовны Долгорукой (дочери
сподвижника Петра I фельдмаршала Б.П. Шереметева),
написанные в 1767 - 1770 годах. "Записки" отнесены к жанру
мемуаров (во время их написания этого термина еще не было,
сами авторы называли свои произведения "записками". Ср.:
"Записки" Е.Р. Дашковой, Екатерины II и др.) на основании их
документальности (автор рассказывает о пережитом), "при этом
отбор фактов осуществлен так, что в результате возникает образ
верной и мужественной русской женщины" [Елизаветина 1982,
с. 257].
Этапы становления мемуаристики в науке обозначаются
с учетом того, какой из двух структурных принципов признан
доминирующим
("я"
или
"историческое
событие",
"историческое лицо").
Расцвет мемуаристики приходится на ХIХ-ХХ в.в. – на
"золотой" и "серебряный" век русской литературы и культуры,
когда соотношение "я" и "история" становилось предметом
философских,
религиозных
и
т.п.
споров,
а
также
онтологической и аксиологической рефлексии. Мемуаристика
традиционно рассматривается как часть литературного быта (Ю.
Тынянов), напрямую соприкасающаяся с реальностью, с одной
стороны, и с художественной реальностью, с другой. М.М.
Бахтин указывал на текучесть границ "между художественным и
внехудожественным, между литературой и не-литературой"
[Бахтин 1975, с. 475-476].
Русские филологические школы ХIХ – начала ХХ в.в. не
уделяли внимания мемуарам как самостоятельному жанру,
рассматривая их в качестве историко-культурных и прочих
источников при изучении этого творческого феномена.
Культурно-историческая школа с ее историзмом и
генетическим подходом к художественным произведениям
видела в мемуарах документ, раскрывающий "причины"
возникновения произведения, а биографические элементы
рассматривались как один из источников художественного
образа.
Писатель
для
культурно-исторической
школы
–
общественный тип, и главная задача – выявление "связей
существования".
Традиции такого подхода к мемуарам (с позиций
отражения в них "быта", понимаемого еще по-дотыняновски)
сохранились еще в 20-е годы ХХ в., как, например, во
вступительной
статье
Ю.Н.
Верховского
к
изданию
воспоминаний А.П. Керн 1929 г. "Анна Петровна Керн и ее
среда" и в предисловии к этому же изданию П.И. Новицкого
"Бытовой и литературный портреты АП. Керн". В нем, в
частности, говорится: "Воспоминания А.П. Керн прежде всего
интересны в качестве историко-бытового материала"; "Записки
А.П. Керн дают целую серию чрезвычайно выразительных
бытовых портретов"; "Интереснее всех бытовой портрет самой
А.П. Керн. Портрет этот наиболее документален и многое
объясняет в трагедии Пушкина"; "Бытовой образ Пушкина был
снижен именно благодаря его неумению оторваться от
современного ему женского общества" [Керн 1929, с. VI ,VII].
Психологическая школа, главным предметом изучения
которой
является
внутренняя,
психологическая
сторона
творчества, использовала мемуары для уяснения душевной
жизни автора, своеобразия его личности. В рамках этой школы
осуществился поворот от исследования общественных типов к
типам умственных настроений.
В 20-е г.г. ХХ века формалисты (Ю. Тынянов, Б.
Эйхенбаум), введя в литературоведение понятия "литературный
факт" и "литературный быт", породили принципиально иное
отношение к литературе этого плана. Сказанное Ю.Н.
Тыняновым о письмах ("Любопытно убедиться в том, как
историки и теоретики литературы <…> просмотрели огромного
значения литературный факт, то всплывающий из быта, то опять
в него ныряющий. Пушкинские письма покамест используются
только для справок, да разве еще для альковных разысканий"
[Тынянов 1977, с. 266]) в полной мере можно отнести и к
мемуарам. Понятие "быт", по Тынянову, –
основное при
решении вопроса о соотношении литературы и не-литературы, и
под ним подразумевается сфера порождения некоторых текстов,
которые потенциально способны приобретать художественную
значимость. "То, что в одной эпохе является литературным
фактом, то для другой будет общеречевым явлением, и
наоборот…" Например, эпистолярная проза. "Так, дружеское
письмо Державина –
факт бытовой, дружеское письмо
карамзинской и пушкинской эпохи – факт литературный. Ср.
литературность мемуаров и дневников в одной системе
литературы и внелитературность в другой" [Тынянов 1977, с.
273].
Академическое исследование Л.Я. Гинзбург – глава
"Мемуары" в книге "О психологической прозе", – пожалуй,
единственный научный труд по данной теме, в котором
обобщенно представлена теория жанра и открыты перспективы
его изучения.
1. Мемуары отнесены к "промежуточным жанрам", только тонкая грань отделяет их от собственно художественных произведений, и "все-таки различие между миром бывшего и миром поэтического вымысла не стирается никогда": оно заключается в особом качестве документальной литературы – "в той установке на подлинность, ощущение которой не покидает читателя, но которая далеко не всегда равна фактической точности" [Гинзбург 1971, с. 10]. В произведении художественно-документальной литературы Гинзбург выделяет, помимо установки на подлинность как структурного принципа, его эстетическую организованность. При этом исследователем подчеркивается, что "характер в мемуарах, в автобиографии может быть фактом такого же художественного значения, как в романе, потому что он также является своего рода творческим построением, и эстетическая деятельность, его порождающая, уходит еще дальше, в глубь того житейского самопознания и познания окружающих и встречных, которое является и всегда являлось непременным условием общения между людьми" [Гинзбург 1971, с. 12]. Маргинальность мемуаристики, т.е. свобода от канонов и правил, как считает Гинзбург, придает ей "экспериментальную смелость и широту, непринужденное и интимное отношение к читателю", а "открытым и настойчивым присутствием автора" литература воспоминаний, автобиографий, исповедей и "мыслей" "подобна поэзии" [Гинзбург 1971, с. 137]. 2. Высказана идея многообразия типов мемуаров – "от "Исповеди" Руссо с ее предельным самораскрытием человека до хроникально-политических воспоминаний мадам де Сталь" [Гинзбург 1971, с. 137]. 3. Подчеркнуто, что мемуары могут быть одновременно историческим и "человеческим" документом. 4. Отмечено, что в мемуарах, своего рода сюжетном построении образа действительности и образа человека, ретроспективная динамика (в отличие от писем и дневников, закрепляющих процесс жизни с еще неизвестной развязкой, где динамика поступательная), что, по мнению Гинзбург, сближает мемуарные жанры с романом.