Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

В перекрестье имперских проектов. Pax Ottomanica от первой конституции до Лозаннского мира

Покупка
Артикул: 856652.02.99
Поздний этап истории Османской империи (1878-1923) характеризовался максимальным воздействием великих держав и настойчивым поиском стратегии сохранения Порты. Помимо торгово-экономической экспансии и борьбы за имперскую периферию, в монографии уделяется внимание трансферу идеологий, военным, финансовым и образовательным миссиям, управлению миграционными потоками и социальными рисками. Особое место занимают события Первой мировой войны и трансформация постимперских пространств, впервые рассматриваемая как системное явление.
Мирзеханов, В. С. В перекрестье имперских проектов. Pax Ottomanica от первой конституции до Лозаннского мира : монография / В. С. Мирзеханов, Л. В. Ланник. – Москва : Издательство «Аспект Пресс», 2025. - 464 с. – ISBN 978-5-7567-1345-9. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/2206759 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Московский государственный
институт международных отношений (Университет)
МИД России
В.С. Мирзеханов, Л.В. Ланник
В ПЕРЕКРЕСТЬЕ 
ИМПЕРСКИХ ПРОЕКТОВ
Pax Ottomanica 
от первой конституции 
до Лозаннского мира
Москва
2025


УДК 327
ББК  66.4
М63
Издание подготовлено в рамках Консорциума ИВИ РАН с МГИМО МИД РФ
Р е ц е н з е н т ы : 
доктор исторических наук А.А. Улунян
кандидат исторических наук П.В. Шлыков
 
Мирзеханов В.С., Ланник Л.В.
М63   
В перекрестье имперских проектов. Pax Ottomanica от первой конституции до 
Лозаннского мира / В.С. Мирзеханов, Л.В. Ланник. — М.: Издательство «Аспект 
Пресс», 2025. — 464 с.
 
ISBN 978-5-7567-1345-9
 
Поздний этап истории Османской империи (1878–1923) характеризовался максимальным воздействием великих держав и настойчивым поиском стратегии сохранения Порты. Помимо торгово-экономической экспансии и борьбы за имперскую 
периферию, в монографии уделяется внимание трансферу идеологий, военным, 
финансовым и образовательным миссиям, управлению миграционными потоками 
и социальными рисками. Особое место занимают события Первой мировой войны 
и трансформация постимперских пространств, впервые рассматриваемая как системное явление.
 
УДК 327
 
ББК 66.4
ISBN 978-5-7567-1345-9 
© Мирзеханов В.С., Ланник Л.В., 2025
 
© МГИМО МИД России, 2025
 
© ООО Издательство «Аспект Пресс», 2025
Все учебники издательства «Аспект Пресс»
на сайте и в интернет-магазине https://aspectpress.ru
Программа стратегического
академического лидерства
«Приоритет — 2030»
Национальный проект
«Наука и университеты»


Содержание
В в е д е н и е .  Имперское измерение трансформации Pax Ottomanica, 
1878–1923 гг.: к постановке проблемы  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5
Г л а в а  1.  Пределы ультраконсервативной стабилизации: Абдул-Хамид II 
и его эпоха в международном контексте, 1878—1908 гг.   . . . . . . . . . 25
1.1. Геополитическая динамика Османской империи  . . . . . . . . . . . . . 25
1.2. Испытание географией  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41
1.3. Инфраструктурные вызовы индустриальной эпохи. . . . . . . . . . . . 53
1.4. Империя в зеркале своего населения  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 67
1.5. Вестники новой эры  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 87
1.6. Безальтернативность избранного средства  . . . . . . . . . . . . . . . . . . 102
1.7. В обреченной борьбе с внешними импульсами 
дестабилизации в эпоху колониального передела  . . . . . . . . . . . . 118
Г л а в а  2.  Османская империя в воронке революции и войны: 
становление младотурецкого режима на международной арене, 
1908–1914 гг. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 128
2.1. Младотурецкая революция и спектр вариантов 
ее развития в 1908–1911 гг.  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 128
2.2. Внешнеполитическое горнило для младотурок . . . . . . . . . . . . . . 149
2.3. Укрепление младотурецкой диктатуры: мнимые парадоксы 
националистического курса   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 169
2.4. Дрейф в сторону смены патрона: решающие месяцы 
внешнеполитической ориентации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 180
2.5. Накануне великого передела: геополитические перспективы 
Османской империи к лету 1914 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 190
Г л а в а  3.  Игра ва-банк поневоле: Великая Порта как член коалиции 
Центральных держав, 1914–1918 гг.   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 205
3.1. Отчаянно недолгий нейтралитет . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 205
3.2. Османская империя в слишком Великой (для нее) войне  . . . . . 214
3.3. Коалиционная война в трансосманском измерении . . . . . . . . . . 232
3.4. Военная трансформация османского общества и государства  . . 246
3.5. Навстречу необратимому: Pax Ottomanica в 1917–1918 гг.. . . . . . 259
3.6. Пантуранская попытка «пересобрать» империю: 
османская гегемония в Закавказье в 1918 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . 294


Г л а в а  4.  В поисках новой геополитической идентичности: 
создание национального государства в условиях 
имперской катастрофы, 1918–1923 гг.  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 329
4.1. Трансфер власти в оформлении поражения  . . . . . . . . . . . . . . . . . 329
4.2. Генезис анатолийской трансформации империи. . . . . . . . . . . . . 342
4.3. Трансимперская история победы в войне за независимость  . . . 354
Заключение  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 376
Список сокращений   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 400
Список литературы  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 402 
Именной указатель   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 460


Введение
ИМПЕРСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 
ТРАНСФОРМАЦИИ PAX OTTOMANICA, 
1878—1923 гг.: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ
Макросистема империй: бессилие традиционных дихотомий. Пути развития 
истории (пост)имперских пространств. Методологические проблемы истории 
международных отношений и транснациональной истории. Новейшие направления исследований и публикации. Политические проблемы развития 
регионалистики. Приоритеты изложения и проблема конвергенции историографии. Перспективы транснационального анализа и масштабы аналогий. 
Хронологические рамки исследования. Необходимые и неизбежные особенности изложения.
Макросистема империй: 
бессилие традиционных дихотомий. 
Пути развития истории (пост)имперских пространств
Размышляя о судьбах империй, в рассматриваемый период немыслимых вне 
сформированной ими макросистемы, часто ставят вопрос о влиянии на них демократических идей, новых политических институтов (парламенты, конституции, 
партии), степени вовлеченности подданных в политическую жизнь. Принципы 
включения и исключения в отношении политического участия населения, безусловно, могут служить важным критерием эволюции империй для периода рубежа 
XIX и ХХ вв. Однако не они предопределили тенденции кризиса и последующего 
распада империй.
Колониальные империи обычно противопоставляются империям континентальным, а традиционные — модерным. При этом качества модерности, как правило, приписываются колониальным империям, а континентальные описываются 
как традиционные. В последнее время историки справедливо обратили внимание, 
что в своих колониальных владениях британцы сохраняли намного дольше, чем 
в метрополии, многие черты Старого порядка. Другие империи, причисляемые 
к модерным, также сохраняли много традиционных черт на своей периферии. 
При этом все континентальные империи с большим или меньшим успехом, раз
ными путями шли по пути модернизации, да и были столь неоднородны, что линии «разлома» пролегали внутри держав, а не по их границам1. Поэтому представления об оппозиции модерных колониальных и традиционных континентальных 
империй нуждаются в корректировке и переосмыслении2.
В конечном итоге не разделение властей и развитость демократических институтов, не либеральные политические принципы определяли устойчивость и стабильность имперской власти. Они обеспечивались как принуждением, в том числе 
насильственным, так и коллаборацией подчиненных, а также наднациональными идеологиями (панславизм, пангерманизм, панисламизм) и символами имперской государственности, а не только социальной и политической гомогенизацией и универсальностью гражданских прав3. Идея гражданства и специфического 
юридического оформления этого статуса с самого начала не была универсальной 
ни в метрополиях, ни в имперских центрах, ни тем более на периферии или в странах–объектах экспансии4. Она исключала не только колониальных подданных 
империй, но и большинство населения метрополии по критериям гендера, социального статуса и богатства. Так, в России после 1905 г. право на участие в выборах получило мужское население большинства периферийных регионов империи, 
хотя сами выборы были основаны на сословной, куриальной системе. В Великобритании с ее особенностями общественного развития исключение различных 
групп населения метрополии из политического процесса обсуждалось в прямой 
связи с национальной и расовой проблематикой. 
Взаимосвязанность и взаимозависимость колониальных и континентальных 
империй была достаточно весомой. Макросистема империй в течение длительного 
времени была внутренне стабильна потому, что, несмотря на частые войны между 
соседними империями, все они придерживались определенных конвенциональных ограничений в своем соперничестве. Как правило, они не стремились разрушить оппонента, во многом потому, что Романовы, Габсбурги и Гогенцоллерны 
ощущали обоюдную потребность5.
Начало довольно длительного процесса разрушения тех ограничений, которых 
европейские империи придерживались в отношениях друг с другом после катастрофических Наполеоновских войн, было положено Крымской войной. Оконча1 Например, в образцовом исследовании о специфической имперской периферии Австро-Венгрии 
в Галиции демонстрируются не только контрасты развития, но и факт «ориенталистского» ее восприятия представителями собственно австрийских территорий как «полу-Азии» и чуть ли не «колонии»(!), 
а в годы Великой войны это же характеризовало и впечатления кайзеровских и даже иногда российских 
военных. См.: Kaps K. Ungleiche Entwicklung in Zentraleuropa: Galizien zwischen überregionaler Verfl echtung und imperialer Politik (1772–1914). Wien; Köln; Weimar, 2015.
2 Всемирная история: В 6 т. 2-е изд., испр. и доп. Т. 5: Мир в XIX веке: На пути к индустриальной 
цивилизации. М., 2019. С. 252; Мирзеханов В.С. XIX век в мировой истории (к выходу V тома Всемирной 
истории) // ННИ. 2015. № 4. С. 14.
3 Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Princeton; 
Oxf., 2014.
4 См. в том числе на позднеосманском материале:  Extending citizenship, reconfi guring states / Ed. by 
M. Hanagan, C. Tilly. Lanham; Oxf., 1999.
5 Schroeder P.W. Austria, Great Britain and the Crimean War. The Destruction of the European Concert. 
Ithaca, 1972. P. 412–418.


Макросистема империй: бессилие традиционных дихотомий ...
тельный демонтаж системы конвенциональных ограничений в отношениях между 
империями занял несколько десятилетий и со всей силой проявился в ходе Первой 
мировой войны. Эта война уже велась массовыми армиями, построенными на основе всеобщей воинской обязанности. Но это были имперские армии, в которых 
вопросы религиозной, этнической, расовой разнородности играли важную, а иногда и центральную роль.
В ходе приготовлений к большой европейской войне и во время нее империи стали весьма активно, отбросив прежние ограничения, использовать этническую карту против своих противников. Сила национальных движений в этой 
макросистеме к концу войны во многом была обусловлена тем, что они получили поддержку соперничавших империй, которые теперь боролись друг с другом 
«на уничтожение»1. Сражающиеся стороны проводили мобилизацию окраинных 
национализмов в стане врага через оккупационную политику, через финансовую 
и информационную поддержку сепаратистских тенденций, через систематическую 
пропагандистскую работу в лагерях военнопленных, которая охватила миллионы 
человек. В условиях, когда все взрослые мужчины рассматривались как потенциальные солдаты, воюющие стороны трактовали этничность и конфессиональную 
принадлежность как ключевые параметры лояльности, прибегая к массовым депортациям, репрессиям и заключению во впервые появившиеся тогда в Европе 
концентрационные лагеря по этническому признаку2.
В этой связи перед историографией возникает вопрос о переосмыслении 
роли межимперского соперничества, с одной стороны, и национальных движений — с другой, как факторов распада империй. Это позволяет по-новому взглянуть на жизненный потенциал империй и задуматься, был ли он исчерпан к началу 
Первой мировой войны.
Именно Великая война вынудила империи воспользоваться без ограничений 
обоюдоострым мечом национализма и окончательно разрушила выполнявшую 
определенную стабилизирующую роль макросистему империй. Ведь в результате 
войны рухнули не только ослабленная, сжимавшаяся, потерявшая экономический 
суверенитет Османская империя, не только экспериментировавшая с этнокультурной автономией, сравнительно менее централизованная империя Габсбургов 
или экономически отстававшая от Запада, раздираемая внутренними политическими противоречиями, не успевшая консолидировать новые демократические 
институты и имперскую русскую нацию Российская империя. Рухнул и кайзеровский рейх, где имперская нация и демократические институты уже были в значительной степени консолидированы3, а экономическое развитие вывело страну 
1 Всемирная история. Т. 5: Мир в XIX веке. С. 262; Schroeder P.W. Austria, Great Britain and the 
Crimean War. P. 418ff .
2 Всемирная история. Т. 5: Мир в XIX веке. С. 262.
3 Дискуссия о пределах демократического элемента в устройстве Кайзеррейха и его потенциале в развитии Веймарской республики на фоне претензий держав Антанты на исключительную роль 
в определении «истинной демократии» продолжается по меньшей мере со времен Парижской мирной 
конференции. См., напр.:  Einigkeit und Recht, doch Freiheit? Das Deutsche Kaiserreich in der Demokratiegeschichte und Erinnerungskultur / Hrsg. von A. Braune, M. Dreyer, U. Lappenküper. Stuttgart, 2021; Müller T.B. “Siegeszug” der “Weltdemokratie”. James Bryce, Ernst Troeltsch und die transatlantische Diskussion 


в мировые индустриальные лидеры1. Получается, что вне зависимости от своих 
внутренних сильных сторон и слабостей все империи на востоке Европы не смогли 
пережить Первую мировую войну и крах взаимозависимой макросистемы континентальных и колониальных империй.
В новейших исследованиях по истории империй ряд проблем, тем и понятий 
продолжают оставаться предметом широких дискуссий: империя–нация, центр–
периферия, особенности взаимодействия «людей империи» и местных сообществ. 
Идеи доминирования, иерархии, центро-периферического членения уже давно стали концептуальной рамкой описания современного мироустройства2. И хотя 
в современных текстах употребляются нередко и другие демаркации — Запад 
и Восток, Север и Юг, в основе их лежит дихотомия центра и периферии. Соотнося эти два ареала, исследователи обычно делают акцент на их неравноправном 
положении, часто представляя истории «периферийных» народов как вечно и пассивно подчиненные внешним инициативам Центра. Как заметил Й. Галтунг, «взаимодействие между Центром и Периферией является вертикальным, а взаимодействие между Периферией и Периферией отсутствует»3. Показательно неизбежное 
появление образа вертикали сразу вслед за образом Центра, в этой конфигурации 
вертикальные властные отношения более значимы, чем горизонтальные4. Эта логика кажется внешне безупречной, но выдерживает ли она проверку при встрече 
с исторической реальностью?
Очевидно, что отношения центров и периферий — не однонаправленное доминирование, а сложная циркуляция взаимных отношений, ориентаций, нормативной, ценностной природы, которые к тому же отнюдь не замкнуты в пределах 
одного общества5. Именно в этой перспективе динамического описания обменов 
между центрами и перифериями, их перемещений, возвышений и нисхождений 
заключена основная ценность центро-периферического подхода для историографии. Бинарная оппозиция «центр-периферия», конечно, должна восприниматься 
как упрощение многосложной социально-политической реальности. 
Методологические проблемы истории международных 
отношений и транснациональной истории
Анализ бинарных концептов «империя–нация» и «центр–периферия» показывает, что стремление к понятийной четкости, моделированию истории иногда 
приводит к обратному результату. Попытки изучения истории империй на основе 
um die globale und soziale Demokratie nach dem Ersten Weltkrieg // Große Erwartungen 1919 und die Neuordnung der Welt. S. 311–340.
1 Всемирная история. Т. 5: Мир в XIX веке. С. 263.
2 The World System: Five Hundred Years or Five Thousand? / Ed. by A.G. Frank, B. Gills. L., 1994; Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб., 2001.
3 Galtung J. A Structural Theory of Imperialism // Jouranal of Peace Research. 1971. Vol. 8. № 2. P. 89.
4 Motyl A. Imperial Ends: The Decay, Collapse, and Revival of Empires. N.Y., 2001. P. 16.
5 Shils E. Center and Periphery: An Idea and its Career, 1935–1987 // Center: Ideas and Institutions / Ed. 
by L. Greenfeld, M. Martin. Chicago; L., 1988. P. 251.


Методологические проблемы истории международных отношений...
строгих критериев оборачиваются совершенно произвольным их выбором и использованием не всегда удачных определений из арсенала гуманитарных наук. 
Прежде всего, нужно четко осознать, что не существует империй и наций, центров 
и периферий как вечных субстанций, а есть исторически разные феномены, часто 
с противоположными характеристиками, находящиеся в непрерывной динамике. 
Задача историка — не структурировать исторический процесс по умозрительным 
моделям, жестким схемам, а исследовать феномены империй и наций, центров 
и периферий как специфические формы историко-политического бытия, определяемые конкретной временной и пространственной реальностью. 
Особого пояснения требует намеченное авторами использование современных методологических наработок относительно центров и периферий, также 
призванное продемонстрировать перспективы ревизии или даже полного отказа 
от привычных дихотомий, сомнительность которых не раз подчеркивалась знатоками историографии поздней Османской империи и ранней Турецкой республики 
(Э. Цюрхером, например). Однако и на более широком материале мифология вокруг противопоставления империи и нации, империализма и национализма столь 
часто критиковалась1, что представляет собой отдельный историографический 
феномен, требующий не столько обращения к истории понятий, сколько существенного пересмотра понятийного аппарата, что, к сожалению, едва ли возможно 
в ближайшей перспективе.
Pax Ottomanica — как концепция анализа и трансформации прежней историографической традиции, часто отягощенной национальными военно-политическими мифами и следами войн исторической памяти, — позволит решить ряд исследовательских задач, способствует историзации целых пластов событий и процессов, 
имеющих ключевое значение для многих регионов трех континентов. Имперская 
инерция, проявляющаяся во всех сферах общественной жизни, делает возможным 
рассмотрение исторического полотна без привязки к неустойчивым политическим 
границам и вне конъюнктуры сложившихся оценок, подверженных эмоциям и стереотипам. Pax Ottomanica, складывавшийся со второй половины XIV в. и вполне 
оформившийся за 500 лет в структурированное на всех уровнях явление, не мог быть 
демонтирован за в десятки раз более короткий срок ни упорными усилиями великих держав, ни жестокими следствиями почти постоянных этноконфессиональных 
конфликтов. До сих пор было принято применять данный термин лишь к периоду 
пика османской экспансии, особенно в Европе, не заходя при этом далее Карловицкого конгресса. Однако сила имперской инерции и продолжавшееся еще век, 
полтора, а то и два столетия господство Константинополя на многих территориях 
Балкан, как и долгосрочные последствия этого, не поддавшиеся порой даже самому 
упорному искоренению и этническим чисткам, позволяют говорить о Pax Ottomanica 
как минимум до ликвидации Османской империи. Баланс между силами имперской 
и даже постимперской когезии и импульсами национального обособления и фрагментации далеко не столь очевиден, как принято считать в русле прослеживания 
национально-освободительной борьбы и содействия ей внешних сил. В рассматри1 См., напр.: Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма / Под ред. И. Герасимова, 
М. Могильнер, А. Семенова. М., 2010.


ваемой книге период Pax Ottomanica оставался одной из основных форм идентификации настоящего и ближайшего прошлого и будущего для населения большей 
части Балкан, Малой Азии, всего Ближнего Востока, включая Аравийский полуостров, Египта и будущей Ливии, сказываясь и в Закавказье, на Северном Кавказе 
и в ряде регионов Среднего Востока и Туркестана.
Лишь крайне медленно уходят в прошлое однозначные оценки статуса и места Османской империи в мировой экономике рубежа прошлого и позапрошлого 
веков как «полуколонии». В этом повинны не только до сих пор используемые советские работы с транслируемым из поколения в поколение уже почти век набором иллюстративных примеров «под» марксистскую методологию, но и отголоски 
антантовской антиосманской, а затем и антитурецкой пропаганды 1914–1923 гг. 
В связи с подобным положением в историографии особое значение приобретает 
последовательное обращение к новой имперской истории1, комплексной истории 
колониализма в его новом понимании и исследование встречного (из Османской 
империи) потока импульсов разного рода, до этого игнорировавшихся в угоду 
создаваемой картине односторонней экспансии, проникновения и деформации 
традиционного и «отставшего» османского общества в связи с «передовым», 
«хищническим»/«прогрессивным» империализмом европейских великих держав. 
Постепенно уходит в прошлое и огульное осуждение империй как формы интеграции пространств и народов, даже на том материале (включая османский и российский/советский), что ранее использовался для откровенного смакования деталей 
неудач и «ошибок» тех или иных имперских проектов2.
Компаративный анализ дает продуктивные результаты не только на межимперском уровне и не обязательно в рамках одной или смежных выделенных 
эпох3, — хотя именно такой подход наиболее привычен и действительно продуктивен4, — но и в сочетании с другими призмами рассмотрения, особенно институциональной, когда структурно-системная аналитика обращается к материалу 
больших временных интервалов или пространственного размаха в одной из избранных сфер жизни общества или целой цивилизации. Интересные результаты 
подобные опыты, в рамках истории понятий, правовых аспектов этнических конфликтов или экономической истории, например, уже дали5, так что следует лишь 
1 Дискуссии о методологии и поиске корректной тональности в освещении многих событий 
имперской истории продолжаются. См., напр.: Middell M. Empires in Current Global Historiography // 
Comparativ. 2019. Jg. 29. Hf. 3. P. 9–22.
2 См., напр.:  Helpless imperialists: imperial failure, fear and radicalization / Ed. by M. Reinkowski, 
G. Thum. Göttingen, 2013.
3 Разумеется, бывают и чрезмерно смелые «замахи», хотя и в них есть определенный позитивный 
результат, в том числе для первичной проверки предложенных аналогий. См., напр.:  Симчера В.М. Развитие экономики России за 100 лет: Исторические ряды, вековые тренды, периодические циклы. М., 
4 См. ряд методологических размышлений о перспективах подхода на очень широкой хронологически и географически палитре примеров: Stuchtey B. Zeitgeschichte und vergleichende Imperiengeschichte // VfZ. 2017. 65(3). S. 301–337.
5  Kartal C. Der Rechtsstatus der Kurden im Osmanischen Reich und in der modernen Türkei: der Kurdenkonfl ikt, seine Entstehung und völkerrechtliche Lösung. Bremen, 2001; Yildiz H. Ein Staatsverständnisvergleich zwischen Deutschland, Großbritannien, dem Osmanischen Reich und der Türkei. B.; Münster, 2007;