История русской литературы XIX века в идеях
Покупка
Тематика:
История литературы
Издательство:
ФЛИНТА
Автор:
Линков Владимир Яковлевич
Год издания: 2025
Кол-во страниц: 240
Дополнительно
Вид издания:
Учебное пособие
Уровень образования:
ВО - Бакалавриат
ISBN: 978-5-9765-5681-2
Артикул: 851201.01.99
В книге концептуально излагается история русской литературы XIX века от Пушкина до Бунина. Автор обращается к таким вершинным произведениям, как «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Война и мир», «Братья Карамазовы» и др., и устанавливает преемственность и связь между ними, что позволяет по-новому осветить традиционные проблемы творчества великих художников. Основное внимание уделяется проблеме целостного мировоззрения русских классиков. Показано, как эта проблема была поставлена Пушкиным, как ее пытался разрешить Гоголь и как она была решена в религиозно-философских романах Толстого и Достоевского. Для студентов, преподавателей вузов, учителей, в также для широкого круга читателей, интересующихся русской литературой.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
В.Я. Линков ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЕКА В ИДЕЯХ Учебное пособие Москва Издательство «ФЛИНТА»
УДК 821.161.1'06(075.8) ББК 83.3(2=411.2)6я73 Л59 Линков В.Я. Л59 История русской литературы XIX века в идеях : учеб. пособие / В.Я. Линков. — Москва : ФЛИНТА, 2025. — 240 с. — ISBN 978-5-9765-5681-2. — Текст : электронный. В книге концептуально излагается история русской литературы XIX века от Пушкина до Бунина. Автор обращается к таким вершинным произведениям, как «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Война и мир», «Братья Карамазовы» и др., и устанавливает преемственность и связь между ними, что позволяет по-новому осветить традиционные проблемы творчества великих художников. Основное внимание уделяется проблеме целостного мировоззрения русских классиков. Показано, как эта проблема была поставлена Пушкиным, как ее пытался разрешить Гоголь и как она была решена в религиозно-философских романах Толстого и Достоевского. Для студентов, преподавателей вузов, учителей, в также для широкого круга читателей, интересующихся русской литературой. УДК 821.161.1’06(075.8) ББК 83.3(2=411.2)6я73 ISBN 978-5-9765-5681-2 © Линков В.Я., 2025 © Издательство «ФЛИНТА», 2025
Содержание Вступление. Постановка проблемы смысла жизни в русской литературе XIX века ......................................................................4 Диалектика «Мертвых душ» ........................................................................16 «Социальность, социальность — или смерть!» .........................................33 Смерть и власть как тайна (Н.Г. Чернышевский. «Что делать?») ............62 Человек без свойств (Ф.М. Достоевский. «Записки из подполья») .........84 Победа над смертью (Л.Н. Толстой. «Война и мир») ................................95 Мистика радости жизни (Ф.М. Достоевский. «Братья Карамазовы») ......133 Современный человек (Л.Н. Толстой. «Смерть Ивана Ильича») ...........156 Человек перед лицом жизни (о творчестве А.П. Чехова) ........................166 О «каждом из живущих на земле» (о творчестве И.А. Бунина) .............205
ВСТУПЛЕНИЕ. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ СМЫСЛА ЖИЗНИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX ВЕКА Логика последовательности трех литературных методов, вполне можно сказать, мировоззрений — классицизма, романтизма и реализма, — является ключом к пониманию процессов, происходивших в литературе и обществе XIX и XX веков. Классицизм был первым осознанным и четко оформленным методом в искусстве нового времени. С него начался тот ряд, который продолжается в настоящее время. Как хорошо известно, каждое направление получает энергию утверждения и развития из отрицания своего предшественника. Но классицизм основывается исключительно на подражании, на традиции. Только с романтизма начинается культ нового. Во имя нового идет непрерывная смена школ, стилей, мировоззрений. Романтизм стоит у истоков исторического ускорения. Так же и в жизни общества и отдельных людей происходит кардинальная переориентация в мире. Девизом времени становится новое, что, в частности, породило такое явление, как мода. В целом человек начинает руководствоваться в своей жизни не старым, а новым, не традицией, а разумом. «Лихая мода наш тиран — недуг новейших россиян», — заметил Пушкин. Вместо убеждения, что истина имеет своим важнейшим признаком древность, появляется не менее стойкий стереотип: истина — то, что открыто современным знанием. Если раньше на вопрос: как жить? — человек отвечал не колеблясь: так, как жили предки, то теперь он опирается на передовые, прогрессивные идеи. Начало этого переворота в России происходило на глазах Пушкина, что и дало ему возможность стать родоначальником новой русской литературы. Знаменательно, что автор «Евгения Онегина» для характеристики современного человека обращается к литературным
направлениям и осмысляет исторические перемены через сравнения литературных вкусов читателей разных эпох. В них он находит точные приметы совершающихся метаморфоз. Мир классицизма — мир неизменных, четких критериев и оценок, твердых представлений о добре и зле, пороке и добродетели, истине и лжи. Главная его категория — иерархия, расставляющая все предметы, проблемы, темы в соответствии с неоспоримой, общепринятой значимостью. Человек эпохи классицизма жил в строго упорядоченном мире, ясно сознавая свое место в нем, т.е. обладал тем, в чем будут испытывать недостаток люди эпохи, простирающейся от крушения классицизма до наших дней. В романтизме на место строгих требований и правил явилась свобода, певцом которой был Пушкин, верность ей он сохранил до конца. Но Пушкин ясно видел сопутствующие свободе теневые стороны и их раскрытию посвятил свой роман «Евгений Онегин». Рассказав о вкусах читателей романов, где всегда торжествует добродетель, поэт замечал: А нынче все умы в тумане. Мораль на нас наводит сон, Порок любезен — и в романе, И там уж торжествует он. Одну из важнейших примет наступающей новой эпохи Пушкин увидел в поэтизации порока и зла, чего никогда не было раньше и что свидетельствовало о предельно возможной степени разрушения всяких основ. Перед нами ведь не утверждение иной нормы, а прославление того, что необходимо отвергать и порицать, т.е. утверждение неограниченного отрицания. Отрицание обеспечивало развитие как необходимый момент движения, но одновременно, разрушив основы жизни человека, породило трагическое мироощущение личности, лишенной незыблемых ценностей, которое и выразил романтизм. Пушкин ввел разочарованного героя. «Со времени Пушкина в мире по5
казались какие-то неслыханные прежде жалобы на жизнь. Элегия сменила оду»1. «Жалобы на жизнь», разочарование, равнодушие к жизни, охлаждение чувств — все это следствие потери смысла жизни. Ситуация человека, не знающего смысла своего существования, стала коренной в европейской литературе от Байрона до экзистенциалистов. И в русской литературе в одном ряду с Онегиным, Печориным стоят и Иван Ильич Толстого, и Николай Степанович из «Скучной истории» Чехова, и герои Бунина. Романтизм выразил разочарование и одновременно безграничной силы порыв к идеалу. Его глубинным импульсом было «стремление к недостижимому, любовь к беспредметному»2. Не может быть удовлетворенного романтика, обретшего гармонию с окружающим миром и с самим собой. Справедливо, что «поэзия древних была поэзией обладания», поэзия романтизма — «это поэзия томления»3. Но томление и порождает стремление к обладанию нормами, правилами, законами и, наконец, ценностями, придающими смысл жизни. Обретение смысла жизни было задачей, поставленной романтизмом, требовавшим выйти за его пределы. Путь от томления, разочарования, равнодушия к обладанию и любви к жизни проходят герои русского романа. Когда мы мысленно обозреваем их последовательность от Евгения Онегина до Алеши Карамазова и князя Нехлюдова («Воскресение»), мы отчетливо видим направление процесса. Пушкин писал о герое «Кавказского пленника», бывшего романтическим предшественником Онегина: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту 1 Белинский В.Г. Стихотворения Лермонтова // Белинский В.Г. Собр. соч.: в 3 т. М., 1948. Т. 1. С. 679. 2 Шлегель Ф. Из переписки ранних романтиков // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 149. 3 Шлегель Ф. Чтения о драматическом искусстве и литературе // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 131.
преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи XIX века»4. Пушкин, а вместе с ним и русский роман в целом, составляющий стержень русской литературы XIX века, начинают с главного вопроса, с самого глубокого уровня любого мировоззрения — с вопроса о ценности жизни, о ее оправдании. Потеря современным человеком смысла жизни очевидно и справедливо связывалась романтиками с прогрессом, с историческим развитием Европы. Поэтому излюбленная для романтиков ситуация: разочарованный, цивилизованный герой в среде «дикого», патриархального народа. Пушкин недаром назвал своего пленника «европейцем». Патриархальные народы — черкесы, цыгане находились на предысторической ступени. Их гармония и непосредственность были несовместимы с развитием. Зато им неведома была болезнь современного человека — равнодушие к жизни, разочарование. Европейцам выпала другая доля: развитие, история. Дисгармония, которой они подвержены, — источник жизни, обеспечивающий движение на историческом пути. Достоевский в своей знаменитой Пушкинской речи справедливо назвал героев романтических поэм Пушкина «скитальцами», покинувшими свой дом. Но он, очевидно, был неправ, видя в беспочвенности участь только русского интеллигента. Такова была европейская и, как показала история, мировая судьба. Интенсивное историческое развитие XIX и особенно XX века сделало образ романтического скитальца пророческим. Разве герои Кафки или «Посторонний» Камю не родственники по прямой линии Чайльд Гарольду, Алеко, пленнику? Именно романтическими поэмами и «Евгением Онегиным» была поставлена Пушкиным задача, решением которой занялись его последователи: Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Л. Толстой — поиском смысла жизни в исторически меняющемся мире. 4 Пушкин о литературе. М.; Л., 1934. С. 15.
Поэтому в русской литературе, начиная с «Кавказского пленника» и «Цыган», идет непрекращающаяся до сих пор дискуссия о прогрессе и выдвигаются различные концепции истории. Дело, конечно, не в том, что некоторые темы и идеи сохранились на протяжении полутора веков, хотя это тоже показатель единства литературы. Критика Алеко городской цивилизации, нарушающей гармонию человека с природой, звучит совершенно актуально и сейчас. Его слова о «неволе душных городов», где «люди в кучах, за оградой не дышат утренней прохладой», воспринимаются как декларация какой-нибудь партии «зеленых». Вспомним Л. Толстого, его «Люцерн», «Казаков» и, наконец, «Воскресение». «Как ни старались люди, собравшиеся в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались...» Знаменитое начало «Воскресения», служащее камертоном всему роману, подвергает критике городскую цивилизацию примерно с тех же руссоистских позиций, что поэмы Пушкина. Затем традиционное противопоставление цивилизации и природы, города и деревни вдруг вынырнуло в 60-е годы уже XX века в «деревенской прозе». Ее явление было неожиданно и потому особенно эффектно в силу прочно устоявшегося в общественном сознании предрассудка, рассматривавшего всю русскую литературу XIX века как сплошное прославление прогресса. Все настоящие писатели назывались поэтому у нас прогрессивными. Истина, добро, красота были доступны только прогрессивным художникам. И эпоха безоговорочного господства над умами идеи прогресса в нашей стране закончилась сравнительно недавно, когда исчезло с лица земли «все прогрессивное человечество», исчезло так же незаметно, как и появилось. Но в действительности русская литература XIX века была не панегириком, а обсуждением, диспутом о прогрессе. В ней был представлен полный диапазон оценок прогресса: от фанатического его восхваления Белинским, Чернышевским, Писаревым до столь же фанатичного его неприятия К. Леонтьевым, между которыми разместились Тургенев, Гончаров, Достоевский,
Л. Толстой. Можно сказать, что центральная задача, объединяющая усилия всех писателей, состояла в поисках смысла жизни в связи с прогрессом. Направление поиска было дано Пушкиным, он показал, в какую сторону надо двигаться, явившись создателем «поэзии действительности». Стоит задуматься, почему и случайно ли русская реалистическая литература началась с романа, носящего имя героя, стоящего во главе ряда «лишних» людей и персонажей, так или иначе соотнесенных с ними: Печорина, Бельтова, Рудина, Обломова, Райского? У Пушкина образ «лишнего человека» — центральный: поэт был им занят большую часть зрелого творчества с 1820 по 1833 год. Выражение «лишний человек» стало столь привычным и приевшимся всем со школьной скамьи, что его обсуждение кажется совершенно излишним и почти невозможным. Но в привычном, общепринятом нередко содержится, может быть, самое существенное. Наиболее известные интерпретации образа Онегина, принадлежащие Белинскому и Достоевскому, сейчас представляются узкими. Через призму исторического опыта XX столетия образ пушкинского героя видится символическим. Трагедия человека, не имеющего смысла жизни, стала приметой нового времени. А поскольку суть Онегина заключается в отпадении его от всеобщего, в отсутствии у него Бога и религиозного воззрения на мир, то становится очевидной его связь с героями Л. Толстого, Достоевского, Чехова, Бунина. То, что казалось чертой десятилетия 30-х годов XIX века, обнаружило свойство периодического возрождения. Какой-то идеи, придающей прочный смысл жизни на десятилетия, оцененной в литературе как безусловная, не нашлось. Успокаивающий принцип объяснения чередования потерь и обретений смысла жизни изменением общественно-политической ситуации не лишен доли истины, но перед лицом катастроф — войн и революций XX века — приходится признать его явную недостаточность.
Казалось бы, у Толстого и Достоевского нашелся убедительный ответ пессимизму, неверию и равнодушию к жизни. Но после Пьера Безухова, Андрея Болконского, Алеши Карамазова явился Иван Ильич («Смерть Ивана Ильича») и Николай Степанович из «Скучной истории». Пушкин проблему ставит в локальном, национальноисторическом аспекте и в глобальном, мировом. Но традиционно во многом благодаря Белинскому у нас сложилась прочная традиция понимания «Онегина» в контексте преддекабристской эпохи. Белинский в качестве глашатая нового реалистического миропонимания довел до предела идею историзма «Евгения Онегина», объявив устаревшим содержание романа, считая это «величайшим достоинством». Критик рассматривал «Евгения Онегина» только в контексте текущего времени, фиксируя изменения, происходящие в пределах десятилетия. Будучи фанатиком прогресса, Белинский был совершенно убежден, что все идет к лучшему и история есть поступательное движение, где каждая последующая эпоха превосходит предыдущую в интеллектуальном и духовном развитии. Поэтому он не обратил, да, видимо, и не мог обратить внимание на мысли и наблюдения Пушкина, носящие общий характер. Отличительной чертой эпохи поэт считал эгоизм, присущий не только великосветскому прожигателю жизни: Все предрассудки истребя, Мы все глядим в Наполеоны, Двуногих тварей миллионы, Для нас орудие одно, Нам чувство дико и смешно. Пушкин недаром прибегает к обороту «мы все». «Эгоизм — наше законное божество, ибо мы свергнули старые кумиры и еще не уверовали в новые»5. Именно так «эгоизм — законное» 5 Баратынский Е.А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., 1951. С. 520.