Солнце утвердится над судьбой
Покупка
Основная коллекция
Тематика:
Советская литература
Издательство:
Инфра-Инженерия
Год издания: 2022
Кол-во страниц: 216
Дополнительно
Вид издания:
Художественная литература
Уровень образования:
Дополнительное образование
ISBN: 978-5-9729-5034-8
Артикул: 815524.01.99
Издание включает в себя лирические произведения А. А. Романова, созданные в течение более чем полувековой творческой жизни (1946-1999 гг.). Хронологический принцип (хотя и без указания дат написания), положенный в основу книги, позволяет увидеть, как мастерство поэта растёт, горизонт его мировидения расширяется, а взгляд - на себя и других - становится мудрее и строже.
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Бакалавриат
- 45.03.01: Филология
- 45.03.99: Литературные произведения
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
СОЛНЦЕ УТВЕРДИТСЯ НАД СУДЬБОЙ А Л Е К С А Н Д Р Р О М А Н О В Вологда • Родники 2022 Р
УДК ББК 821.161.1 84(2Рос-Рус)6-5 Р69 Романов, Александр. Солнце утвердится над судьбой / Александр Романов. Вологда : Родники, 2022. – 216 с. ISBN 978-5-9729-5034-8 Издание включает в себя лирические произведения А. А. Романова, созданные в течение более чем полувековой творческой жизни (1946–1999 гг.). Хронологический принцип (хотя и без указания дат написания), положенный в основу книги, позволяет увидеть, как мастерство поэта растёт, горизонт его мировидения расширяется, а взгляд – на себя и других – становится мудрее и строже. Р69 ISBN 978-5-9729-5034-8 © Романов А. А., 2022 © Романова Т. А., иллюстрация на обложке, 2022 © Издательство «Родники», 2022 © Оформление. Издательство «Родники», 2022 УДК ББК 821.161.1 84(2Рос-Рус)6-5
«Тёплые думы» Александра Романова «Я — крестьянский росток», — так называл себя поэт, указывая тем самым не только на место рождения, но и на совершенно определённые истоки своей творческой позиции, глубокую мировоззренческую укоренённость в языке, быте, нравах русского, крестьянского, общинного мира. Александр Александрович Романов, родившись в «год великого перелома» (1930), ещё застал свою деревянную отчину в могутной силе: Это было в деревне, которой нету, Но в которую можно вглядеться, Потому что деревня эта Называется нашим детством… И оттуда, из детско-отроческих времён, ещё не зная, что ему предстоит испытать и сделать, он сформулирует мысль, которая определит его путь: «Мне кажется, что я настоящий лирик по природе: больше чувствую, больше сознаю жизнь душою, а не оторванными от чувств идеями, умствованиями». А позже, уже состоявшись как поэт, подтвердит эту, сделанную ещё в отрочестве мысль: «суть поэзии — образ души человека, души зоркой, тревожной, наивно-мудрой, наполненной постоянным светом Родины». Так и произошло: два эти нача́ла — «крестьянское» и «лирическое» — слились, крепко переплетясь, в его сложной творческой судьбе, заранее оберегая его от возможных искушений, соблазнов, неожиданных поворотов. Острое, щемящее чувство Родины предостерегло поэта от такого, например, сильнейшего искушения, как «придумыва
ние», художественное «конструирование дополненной реальности». «Мне, — писал он, — хватало для моей поэзии того, что возгоралось в душе с юности, что навевали родные леса и поля, красноречивая деревенская родня… Меня слишком крепко держит неисчерпаемый материал моей деревни, т. е. самая что ни есть реальность. Если бы этого материала не было, я быстрее бы пришёл к воображению как к художественному методу». В этой связи трудно сказать, насколько объективными были упрёки критики «в тусклом сочинительстве и погоне за излишней красивостью» (В. Гура), в стилизации (З. Кедрина), в том, что лирика поэта (ранняя, по крайней мере) — это «стихи созерцателя, командировочного человека» (В. Оботуров), но, думаю, А. Романову было больно читать эти оценки. Интересная культурно-историческая аналогия обнаружилась однажды в маленькой записной книжке поэта: в ней сам С. Есенин советовал своему «милому другу Шурке», А. Ширяевцу бросить петь эту клюевскую стилизованную Русь «с её несуществующим Китежем и глупыми старухами». Видно было, что эта история сильно взволновала А. Романова: прочитав об этом в прессе, он переписал фрагменты письма в блокнотик, указал дату (26 июля 1920 г.), скорее всего, прочитал письмо целиком (в Полном собрании сочинений Есенина). Для него его мама, Александра Ивановна, её соседки- товарки, «все эти Павлы, Марьи, Дарьи» вовсе не были «глупыми старухами». Напротив, его очень интересовали их простые, но очень жизненные воспоминания, эти, как он говорил, «мемуары деревенских пенсионеров», их живой и образный язык, их взгляды на жизнь… «Вот если бы в репродуктор было слышно там, в Москве, нас, то мы бы многое наговорили. Почему так не сделают? Слушай только Москву, как будто мы глупее их», — так рассуждал седой старик Ромаха, прямой участник всех войн ХХ века. Или такие, например, наблюдения: «Я сам с ёлку, а мозг с шишку». «Свели домок в один уголок» (70 большевистских
лет). «Без думы не прожить, а по думе не быть» (Павла). А мудрые мамины слова: «Чужое надо хранить пуще своего — вперёд дорога!» — стали для него напутствием на всю жизнь! Опора на этот близкий, щемяще-родной и мудрый культурно-исторический пласт давала поэту силу, позволяла ему почувствовать сопричастность родной деревне и возможность уходить дальше, в глубь русской культуры, к её православным, старообрядческим, даже языческим корням, духовно и художественно обогащаться, расти, развиваться. И здесь проступил ещё один, необычайно важный, но и противоречивый исток таланта А. Романова. Неведенья, незнания Счастливая пора, Как вдаль дорога санная, Летела от двора. А с высоты всеведенья, С тоскою по добру Летит тропа заветная К далёкому двору. Отношение в семье к книге, отец — учитель русского языка и литературы, проявившаяся в сельской школе тяга к знаниям, огромное желание учиться, а чуть позже — прекрасное филологическое образование (Вологодские педагогическое училище и педагогический институт, Высшие литературные курсы в Москве), журналистская практика в «Вологодском комсомольце» и «Красном Севере», публикации в российских — столичных и региональных — журналах, конечно же, самообразование, чтение книг по истории, философии, зарубежной и русской литературе, рецензирование произведений молодых авторов, работа секретарём писательской организации, творческие командировки — всё это расширяло и углубляло горизонты мировидения поэта, мощно развивало его
профессионализм, утончало чувство художественного вкуса, стиля, красоты, обогащало его поэтический словарь… По сути, это (условно) «книжное» образование и стало для поэта самой настоящей литературной школой. И вдруг такой откровенно-неожиданный контраст в строке — «с высоты всеведенья, с тоскою по добру»… Видимо, что-то всё-таки было потеряно при восхождении на книжные вершины, и совсем не случайно возникло это противоречивое чувство, и полетела «тропа заветная» на родину, туда, где был счастлив… Как бы то ни было, высота давала «опыт восхождения», возможность видеть мир с разных позиций, возможность, как говорят, «масштабировать» мир в его динамике, и поэт уже с этой самой «высоты всеведения», с полным правом и гордостью за родную историю, литературу, богатейший язык воскликнул: …Я в пути с тех времён и доселе — Тыщи лет моя память жива, И в лукошке моём для посева Золотого отбора слова. Думается, эти «слагаемые творчества», эти противоречивые нача́ла и разбудили, а затем обогатили и укрепили дремавший и «возгоравшийся с юности» художественный талант А. Романова, придав ему во многом классический характер. Проявляется это, прежде всего, в глубокой преемственности, в следовании русским классическим литературным традициям. Вот интересное признание А. Романова (из записных книжек): «Если бы я жил в ХIХ веке, я занимался бы крестьянским трудом, был крестьянским поэтом, а поэма «Чёрный хлеб» непременно была бы напечатана Н. А. Некрасовым в «Современнике». Неожиданно подумалось об этом сегодня в тревожный предрассветный час, подумалось без тени самолюбия
или чрезмерного самомнения — ей Богу! А пришла эта мысль, когда оглянулся я, уже старый, на свою жизнь и на свои двадцать поэтических книг… Ведь по интонации, по народности, по гореванию в моих поэмах всё-таки слышится что-то некрасовское, родственное некрасовскому «Современнику». Собственно, так и произошло: многие глубокие произведения А. Романова и его, наверно, лучшая поэма «Чёрный хлеб» были напечатаны в журнале «Наш современник» (С. Викулова). В 80–90 годы прошлого века в другой его записной книжке появится и такая мысль: «Мне особенно понятны Есенин и Клюев. Блок велик (но — из книг)…». Глубокими и серьёзными учителями станут для него Ф. Абрамов и С. Орлов. А об отношении поэта к А. Яшину говорят такие слова: «Сколько лет прошло, а Яшин строго смотрит мне в глаза…». Именно он советовал молодым вологодским поэтам и прозаикам создавать настоящую литературу как «лирическую философию»! Единомышленниками в творчестве поэта станут Г. Горбовский, Н. Тряпкин, Ю. Кузнецов, В. Шукшин, В. Белов, Н. Рубцов, О. Фокина, С. Чухин. И уже в поздние годы поэт признается, что творчески ему очень был близок А. Твардовский (лироэпическая поэзия). Так, постепенно в творчестве А. Романова начинает проступать, просверкивать классическая литературная линия с её главными именами: Некрасов — Кольцов — Клюев — Есенин — Ганин — Твардовский — Яшин. Отметим здесь и огромное влияние фольклора на творчество А. Романова (это — особая тема, здесь просто укажем на сам факт). Но, как бы ни были близки по эмоциональному настрою, духу, идейной позиции идущие по этой великолепной тропе русской словесности, у каждого из них был свой шаг, свой стиль, свой голос. У каждого было и своё глубинное стремление, своя «сверхмысль».
А. Романов был убеждён: надо, не подражая и не завидуя никому, «ткать свой узор на станке родного языка». А время покажет. Ведь «глубина сказанного тобой есть долгота твоей жизни во времени…». Хочу я лишь самую малость, Чтоб люди в родимом краю На злых сквозняках опирались О тёплую думу мою.