Меж крутых берегов

Л.Н. Малюкова
МЕЖ КРУТЫХ БЕРЕГОВ
Москва
Издательство «ФЛИНТА»
2023

	
© Малюкова Л.Н., 2023
© Издательство «ФЛИНТА», 2023
Малюкова Л.Н.
   Меж крутых берегов / Л.Н. Малюкова. — Москва : ФЛИНТА, 
2023. — 280 с. — ISBN 978-5-9765-5135-0. — Текст : электронный.

И как можно выживать жизнь за границей? Без Родины — СТРАДАНИЕ, 
ЕЙ-БОГУ. Ехать хоть на полгода, хоть 
на год — хорошо. Но ехать так, как я, не 
зная и не ведая, когда ворочусь, очень 
дурно и тяжело. А мне Россия нужна, для 
моего писания и труда нужна (я не говорю 
уже об остальной жизни), да и как еще! 
Точно рыба без воды: сил и СРЕДСТВ 
лишаешься...
Ф. Достоевский
...И после всех наших скитаний, без 
обольщения и слезливости, со свободной памятью, спокойно, уверенно говоришь себе: сладок дым отечества... Не 
потому, что это — отечество, а потому, 
что это — Россия.
Г. Адамович

К 
вечеру сентябрьского дня было особенно жарко. Едва заметный 
бриз чуть колыхал мутно-серую гладь моря, и причаленные к берегу 
лодки осиротело поскрипывали. Берег пустовал мертвой тишиной.
— Ну и жара. А уже осень, — Александр Иванович тяжело выдох- 
нул, обмахнувшись клетчатым платком. — Идем вот туда, — он протянул вперед сухую жилистую руку, указывая на резное строение с 
яркой вывеской «ПЕГАС». — Помянем нашу мелькнувшую юность и 
Кольку Хотяненко.
Его собеседник, невысокий и плотный, рядом с ним казался еще 
ниже и незаметнее, если бы не притягивающий каким-то неизъяснимым 
магнетизмом испытывающий взгляд. В приморском ресторане было 
безлюдно, и от шуршания кондиционера исходили холодные струи 
воздуха. Бойко подошел официант с заученным «у нас все лучшее», 
но, заметив неудобную паузу, стал тотчас перечислять щедрый ассортимент экзотических блюд.
— Только самое донское! — прижав руки к груди, умоляюще произнес Александр Иванович. — Хочу вдохнуть наше русское, знакомое 
с юности. И — красненького.
С готовностью заведенного хронометра официант стал перечислять.
— Из красных вин «Красностоп золотовский», «Гранд Резерв Атаман № 1», «Казачьи погреба», «Дон Бароссо», «Земфира», «Тайный 
орден», но лучшее — «Губернаторское». Из водочных — «Дон-батюшка», 
«Меланьина свадьба», «Атаман Платов»...
— «Дон-батюшка», — перебил его Александр Иванович, словно 
боясь, что название потеряется. — И «Губернаторское». Любил Колька 
красные вина. Из прочего — курник по-казачьи, запеченный сазан с 
капустой и, пожалуй, донской салат... Ну и еще эдакое необычное — 
наше.

— Сколько же ты лет не был в России? Побольше двадцати? — произнес наконец-то сдерживаемый вопрос Максим Петрович.
— Да нет. В столице бывал не раз, а вот до Дона так за все это время 
и не доехал. Помог случай. Три дня назад прибыл на форум в столицу 
и попал на похороны на родном Дону. Даже не верится, словно во 
сне. — Александр Иванович обвел взглядом пространство и поднял 
бокал красного вина: — За Кольку, царство ему небесное!
— О таких говорят: «Земля ему пухом», да и этого много. Наломал 
он дров в этом мире. А вино ему было «по фигу». Погорячее брал.
— О мертвых плохо не говорят: либо хорошо, либо ничего. Не будем 
сейчас о грустном. — Александр Иванович вдруг замолчал и стал медленно пить маленькими глотками терпко-вишневое вино, будоражащее 
что-то далекое и давно знакомое. — Сколько же осталось из нашего 
выпуска? — спросил он едва слышно.
— Трудно сказать. Все разъехались по стране, затерялись во времени. В России есть где разгуляться. Последний раз собирались семь 
лет назад, всего восемь человек. А ты ведь с Колькой в друзьях ходил? 
Помню: парень он был хоть куда! Что делают власть да деньги с человеком. Не устоял: поганый след оставил после себя. Сколько переломал 
чужих судеб! Ты видел вчера: почему-то гроб долго закрыть не могли, 
с трудом справились. Не хотела земля принимать.
— А давай покрепче, — стремясь уйти от мрачного разговора, вдруг 
перешел к нарочитому мажору Александр Иванович. — Как говорили 
древние: «Водки наряди и в рану пущати и выжимати». Если бы только 
знал старик Менделеев, выводя формулу «сатанинского продукта», 
сколько поколений он погубит, — может быть, и отказался от своего 
открытия.
— Да ты забыл нашу донскую историю! На Дону сей продукт изобрели еще при Екатерине Великой. И Таганрог, и крепость Святого 
Дмитрия пользовались всеми правами этого дьявольского открытия.
— И с тех пор на Дону упиваются. Ростовская водка — товар ходкий! Ведь так говорят нынче?
Что-то в этих словах неприятно задело Максима Петровича: чуть ли 
не тридцать лет ни слуху, ни духу — и вдруг явился во всей парижской 
респектабельности судить брошенное родное.

— А в вашей Франции что — все трезвенники? Все зло и пошло от 
Запада. Наши славянофилы не зря ополчились против него.
— Постой, постой... Да ты никак обиделся! Я вовсе не хотел обидеть 
ни тебя, ни свою малую родину... Встретились через бездну лет — 
и на тебе. А ведь сколько всего было... Ты мне лучше расскажи о себе: 
вчера на поминках как-то было не к месту. Как ты, где и что?
— Ну что сказать. Чему учили нас, теперь будто анахронизм: с 
историей покончено с тех пор, как вынужден был уйти из института, 
вверенного твоему бывшему дружку: смотреть на его беспредел и на 
самого становилось невыносимо. Кто я теперь? Ты не поверишь. Держись за стол крепче. Я астролог.
На лице Александра Ивановича застыла недоуменная улыбка. Максимка такой идейный, ортодокс-партиец, и вдруг.
— И что же ты делаешь? У тебя что — фирма или в этом роде? — 
промолвил он нерешительно.
— Все исходит от жены. Она у меня, знаешь, какая! Редкая женщина. 
Я у нее в заместителях. На мне вся организация дела.
— И клиенты есть?
— Еще какие!
Но завязавшийся вдруг любопытный разговор внезапно прервался 
оглушительным шумом. Бойко в помещение ворвалась ватага ряженых 
с гармонистом и трещотками. Было весело и необычно смотреть на 
разукрашенных, причудливо одетых, слушать лихие голоса свадебного 
торжества. Особенно старался в красной рубахе с желтым розаном в 
длинных волосах:
— Э-э-эх, станичники, давай, вместе с нами запевай...
И вот уже кто-то заметил одиноких посетителей, сидящих в углу, 
и вся развеселая толпа лихо окружила их, держа безотказно наполненную до краев граненую рюмку. Высокая стройная девица, внезапно 
переменив репертуар, запела грудным низким голосом, и ее дружно 
подхватил хор:
Никто рюмку не берет, не берет...
Алексашка рюмку взял, он Елене подавал...
Выпей рюмку от меня, от меня.
Ради счастья за меня, за меня...

Александр Иванович выпил до дна, низко поклонившись жениху и 
невесте. «За здравие и счастливую долгую жизнь молодых!» — весело 
произнес он, щедро бросив на поднос новенькую тысячерублевку. 
И когда хмельная толпа с песнями и плясками перешла в банкетный 
зал, вдруг озадаченно вымолвил: «Александр и Елена — словно из 
моей прошлой жизни».
— А я до сих пор помню твою свадьбу. И как всем хором славили 
тебя и твою удивительную Елену. Как хороша была! Завидовал я тебе 
тогда. А где теперь она? Слух вскоре прошел, что вы расстались? — 
неожиданно спросил Максим Петрович.
— Да, что-то не сложилось после двух лет совместной жизни. Скоро 
сыну тридцать лет, живет в Швеции, офтальмолог, — и помолчав, 
Александр Иванович добавил: — Такие мы разные оказались. Женился 
как-то внезапно... Эх, кабы молодость знала, кабы старость могла. Живет 
она в Сергиевом Посаде. Слышал, что после смерти супруга стала 
очень верующей.
— И так после расставания никогда и не виделись?
— Никогда. Однажды, лет... десять назад была такая возможность. 
Не смог. Зачем ворошить прошлое. Что было, то быльем поросло.
— И как ты все это время жил? Вначале о тебе ходили такие слухи, 
что оставалось только изумляться. Как-то я прочел твою статью в 
иностранном журнале о сохранности русской культуры. Да давно это 
было. С тех пор ни звука о тебе. Я даже, когда увидел тебя вчера на 
кладбище, не поверил. Но ты молодцом, все те же стройность и лоск 
аристократа. Твой отъезд за рубеж тогда озадачил многих. Ведь ты 
студентом подавал такие блестящие надежды.
— Послушать тебя, так впереди меня ждала не прозябающая 
жизнь, а благодатный Эдем. Не все сбывается, что кажется да мечтается. 
Судьба — она, знаешь, как: то поманит, а то и обманет.
— Это с твоей-то знаменитой фамилией: Горчаков! — попытался 
в шутку сострить Максим Петрович.
— Ах, фамилия! — рассмеялся Александр Иванович. — Курьез, да 
и только, с товарищем Пушкина по лицею. Но там, в столице Европы, 
это порою впечатляло. Однажды со мной случился умопомрачительный казус. Обхохочешься! Как-то пришел к коллеге по издательству 

навестить его в госпитале, а мне навстречу сосед по палате, эдакий 
древний старичок лейб-гвардии казачьего полка: «Вы когда вернете 
нам царское золото, Горчаков?!» В 80-е годы еще доживали свой век 
эмигранты первой волны. Какие это были трагические судьбы! До сих 
пор никто о них по-настоящему не написал.
— Наверное, у тебя невольно перо тянулось к бумаге...
— Хорошо бы, да не угадал, — скептически заметил Александр 
Иванович. — Когда мне представилась возможность уехать тогда в 
Париж, сколько было надежд, стремлений и замыслов! Само слово 
«Париж» опьяняло. Свобода! Прочь из этого голодного и очумелого 
Союза. Помнишь, что делалось в стране в 70-е и 80-е. Вот, думал, 
теперь-то я развернусь, создам такое, что потрясет мир, — Александр 
Иванович хотел сделать комическую улыбку, но что-то горькое и грустное исказило ее, и он замолчал, ухватившись за фужер: — Выпьем за 
нашу молодость! За то, что она была!
— Славный тост! Представляю, какие соблазны и заманчивые идеи 
могут захватить, если тебе нет и тридцати и пред тобой блистательная 
столица мира. В Париже я был три дня, но до сих пор помню головокружение от увиденного. А вот когда возвратился домой, почувствовал 
глубокий гул земли, тревожный и непонятный, но это было мое, родное. 
И потерять его, наверное, не смог бы.
— Наверное, — иронически повторил Александр Иванович. — Кто 
знает, как бы повела себя твоя натура, если бы тебе предложили работу 
в престижном издательстве, участие, свободу действий и мыслей... 
Я ведь уезжал не навсегда... Помню, как только приехал, тотчас сос- 
тавил целую программу «знакомств», и самое главное — с русским 
Парижем — то, чего нам недодали в университете. Первое, куда я пришел, — кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, поклониться памяти наших 
соотечественников. Вокруг безлюдно, тишина. Долго стоял у могилы 
Бунина, беседуя с ним... Целые мемориальные комплексы: корниловцы, 
дроздовцы, алексеевцы... И надпись чьей-то современной рукой: «Поручик 
Голицын, здесь ваши березы. Корнет Оболенский, здесь ваш эполет». 
Перешел на другую линию — цепь известных имен: Лифарь, Борис 
Зайцев, Надежда Теффи, Милюков... Огромный город, цвет русской 
нации. И знаешь, что я тогда подумал: если бы все они оставались 

на своей земле и не было бы безумного Октября — какой бы была 
Россия?
— История не имеет сослагательного наклонения. Старо, как мир, 
и верно. Воля судьбы — против нее не попрешь, — заметил примиряюще Максим Петрович.
— Эта судьба и меня вела. Как вначале я бросился в книжные 
магазины, антикварные лавки, музеи... У Лемпертов еще торговали 
фарфором, серебром, живописью, но главное — книгами. Я держал в 
руках издания с автографами Бунина, Бердяева, Цветаевой... Руки дрожали от счастья прикосновения. На улице Дарю не раз заходил в собор 
Александра Невского, где еще недавно на паперти стояли старушки 
губернаторши... В ресторане «Куполь» я видел, как зажигали русскую 
жженку при погашенном свете, как торжественно на рапирах несли 
шашлыки. Встречал состарившуюся молодежь первой эмиграционной 
волны в потускневших шляпках-клош... Да всего не пересказать, как 
меня захватило, открывая каждый день поразительно неожиданное. 
Так продолжалось с год. И вдруг что-то остановилось во мне, тоска 
перехватила дыхание. Решил засесть за книгу: минувшее увиденное 
переполняло, а настоящее давило. Начал писать, но что-то распадалось: писал и рвал, снова писал и снова рвал. Все перемешалось. Сухие 
разрозненные строчки, обрывки фрагментов, тусклые образы... Перешел на статьи, заметки, какие-то вымученные эссе. Что-то издавал... 
Но настоящей книги так и не создал. В конце жизни неодолимо потянуло создать что-то стоящее, что захватило бы, стало целью моей 
непредвиденной судьбы. Третий день, как работаю в архивах города 
нашей юности.
— Но ведь другие создавали? А наш земляк Александр Исаевич?
— Солженицын? Ты забыл: основные произведения он написал 
все-таки в России. Даже «Красное колесо», так и незавершенное, задумывалось еще в студенческие годы. И в Россию все-таки потянуло, как 
только представилась такая возможность. Другие? Я не говорю о тех, 
кто уже был известен в России, а о молодых. Ведь из них значительных 
писателей эмиграция так и не создала. И уподобился я сомнительному персонажу сатирической повести Владимира Соллогуба, который 
решил послужить России. Накупил перьев, бумаги, чернил и поехал 

по необъятной стране. Но всю ее объехал и не написал ни строчки. 
А тарантас на последней версте развалился. — Александр Иванович замолчал и, не торопясь, стал доставать сигарету. — Так-то слу- 
чилось.
— У нас в ресторанах с некоторых пор не курят, — заметил Максим 
Петрович. — Это тебе не наше студенческое время, когда дым висел 
коромыслом по всем питейным заведениям. Вот такое новшество теперь 
у нас. Что ни говори, а неплохое.
— Возможно, возможно... Но все-таки есть и определенные неудобства для заядлых курильщиков. А что, жива еще табачная фабрика 
Асмолова?
— Да давно она уже «Донской табак», а нынче с чудным названием «Табачка Центр». Но некоторые строения еще живы и работают. 
Да многое, что строили Асмоловы, разрушили еще в 20-е.
— Как удивительны судьбы людей! В Ницце я встречал старика, 
знавшего последнего ее владельца — Владимира Асмолова. Много 
интересного рассказывал о нем. Владел миллионами, был поставщиком 
Двора Его Императорского Величества, строил больницы, школы, велоклубы, жертвовал на нужды людей... Рабочим на фабрике — бесплатное 
лечение, денежные пособия. Выстроил великолепный трехъярусный 
театр, а с его балконов бросали листовки: «Долой самодержавие!» 
Я читал в Париже «Русский справочник». Какие только виды папирос не производил он в Первую мировую! «Бомонд», «Кинь-Грусть», 
«Сенаторские»... для патриотов — «Русская избушка», «Московские»... 
А после революции оказался во Франции без гроша в кармане. Работал 
кочегаром и умер в нищете и забвении. Такова наша русская судьба! 
Знаешь, я не перестаю удивляться русскому характеру. Более загадочного и непредсказуемого народа я не встречал. Вот ты. Не могу 
представить, как тебя угораздило в астрологи? Ярого коммуниста, 
активиста и убежденного материалиста?
— Да ты ортодокс! Астрология для тебя что-то в виде мракобесия. 
Но не станешь же ты отрицать, что наши далекие предки прекрасно 
понимали влияние космических тел на окружающую среду, и наши 
бабки-травницы знали, какие травы собирать при полной Луне, а какие 
после полнолуния? А пришел я к астрологии из неверия постигнуть и