Проза И. А. Бунина в диалогах с русской классикой
Покупка
Тематика:
Литературная критика
Издательство:
Издательство Уральского университета
Автор:
Пращерук Наталья Викторовна
Год издания: 2016
Кол-во страниц: 206
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-7996-1974-9
Артикул: 798706.01.99
В монографии на материале произведений И. А. Бунина 1910-1940-х годов исследуются конкретные межтекстовые связи, специфика и «предмет» диалога художника с предшественниками. Выявляется, как соединяются в творчестве писателя определенность авторского видения и желание услышать «голос» собеседника. Бунин-художник ведет диалог с И. С. Тургеневым, Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым, А. П. Чеховым, К. Н. Леонтьевым и другими. Книга адресована преподавателям, студентам, всем интересующимся философией, эстетикой, литературоведением и художественной литературой.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛЬЦИНА Н. В. Пращерук ПРОЗА И. А. БУНИНА В ДИАЛОГАХ С РУССКОЙ КЛАССИКОЙ 2-е издание, дополненное Екатеринбург Издательство Уральского университета 2016
УДК 821.161.1-31Бунин ББК Ш5(2-р)53-4Бунин П708 Рецензенты: Н. В. Ковтун, доктор филологических наук, профессор кафедры мировой литературы и методики ее преподавания Красноярского государственного педагогического университета им. В.П. Астафьева; О. Н. Турышева, доктор филологических наук, профессор кафедры зарубежной литературы Уральского федерального университета им. первого Президента России Б.Н. Ельцина Пращерук, Н. В. П708 Проза И. А. Бунина в диалогах с русской классикой : монография / Н. В. Пращерук. – 2-е изд., доп. – Екатеринбург : Изд-во Урал. федерал. ун-та, 2016. – 206 с. ISBN 978-5-7996-1974-9 В монографии на материале произведений И. А. Бунина 1910–1940-х годов исследуются конкретные межтекстовые связи, специфика и «предмет» диалога художника с предшественниками. Выявляется, как соединяются в творчестве писателя определенность авторского видения и желание услышать «голос» собеседника. Бунин-художник ведет диалог с И. С. Тургеневым, Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым, А. П. Чеховым, К. Н. Леонтьевым и другими. Книга адресована преподавателям, студентам, всем интересующимся философией, эстетикой, литературоведением и художественной литературой. УДК 821.161.1-31Бунин ББК Ш5(2-р)53-4Бунин ISBN 978-5-7996-1974-9 © Пращерук Н. В., 2016
Содержание Введение ...................................................................................................................... 4 Глава I. Тургенев в художественном сознании Бунина ......................................... 9 Глава II. Диалог-полемика с Достоевским ............................................................ 27 Глава III. Интертекстуальность прозы Бунина 1930–1940-х гг. ......................... 38 3.1. «Вернись на родину, душа!»: о книге «Под Серпом и Молотом» ........... 38 3.2. Леонтьевский «след» в «Жизни Арсеньева» .............................................. 46 Глава IV. Функции классического текста в книге «Темные аллеи» ................... 65 4.1. «Чужая цитата» как «авторский знак» Бунина-художника ...................... 65 4.2. «Кавказ»: бунинская трактовка фабулы любовного треугольника ........ 76 4.3. Интертекстуальность рассказов «Натали» и «Чистый понедельник» ..... 84 Глава V. Рассказы-обобщения тем и сюжетов русской классики ..................... 119 5.1. «Литературная канва» «Архивного дела» ................................................ 119 5.2. Рассказ «При дороге»: контекст и традиция ............................................ 129 5.3. «Чаша жизни»: о символике архетипического в русской литературе ...... 139 Глава VI. Чеховская тема в прозе художника ..................................................... 152 Глава VII. «Ситуация встречи»: Бунин и Толстой ............................................. 168 Заключение ............................................................................................................. 204
ВВЕДЕНИЕ Основная тема монографии, обозначенная в заголовке, может показаться парадоксальной, тем более, если понятие диалога используется автором не как метафора и не в качестве обозначения формальных признаков организации текста. Ведь И. А. Бунин снискал себе устойчивую репутацию монологиста, жесткого и авторитарного художника. Однако тем поучительнее для нас проследить, как соединяются в его художественном творчестве последовательность и определенность позиции и искреннее желание услышать голос собеседника. Обладая уникальным артистическим даром, Бунин как никто другой из его современников оказался восприимчив к «веяниям времени», осознал исчерпанность субъектно-объектных отношений в культуре и настоятельную потребность диалога. Неслучайно он является одним из самых «литературных» авторов. Существенной составляющей его произведений стали конкретные межтекстовые связи, а, кроме того, в своих итоговых книгах о Толстом и Чехове художник предложил особый способ постижения этих великих писателей и личностей – постижения как прямого общения с ними в «ситуации встречи» (термин В. С. Библера. – Н. П.)1. Эти книги – выразительный урок отношения к культурному наследию, когда преодолевается обезличенность так называемого «объективного подхода» и классик является нам во всей сложности и полноте феномена. На протяжении всей жизни Бунин занимал сознательную позицию защитника и продолжателя традиций русской классики XIX в. Современная эстетическая ситуация переживалась им как эпоха агрессивного наступления на подлинное искусство и потому настоятельно требующая сохранить «драгоценнейшие черты русской литературы». В качестве аргумента достаточно вспомнить знаменитую речь художника на юбилее «Русских ведомостей» в 1913 г., когда он резко отозвался о состоянии современной литературы: «Произошло невероятное обнищание, оглупление и омертвение русской литературы… Исчезли драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, про 1 См.: Библер В. С. От наукоучения – к логике культуры: Два философских введения в двадцать первый век. М., 1991. С. 257–384.
стота, непосредственность, благородство, прямота – и морем разлились вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык (в тесном содружестве писателя и газеты), утеряно чутье к ритму и органическим особенностям русской прозаической речи, опошлен или доведен до пошлейшей легкости – называемой “виртуозностью” – стих, опошлено все, вплоть до самого солнца, которое неизменно пишется теперь с большой буквы, к которому можно чувствовать теперь уже ненависть, ибо ведь “все можно опошлить высоким стилем”, как сказал Достоевский… Мы пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и порнографию, называвшуюся разрешением “проблемы пола”, и боготворчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и Диониса, и Аполлона, и “пролеты в вечность”, и садизм, и снобизм, и “приятие мира”, и “неприятие мира”, и лубочные подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм – и дошли до самого плоского хулиганства, называемого нелепым словом “футуризм”. Это ли не Вальпургиева ночь!»2. Известно, что и впоследствии Бунин сохранил подобную жесткость взгляда, о чем свидетельствуют его публицистика эмигрантского периода, отзывы и статьи о писателяхсовременниках. Этим обстоятельством, вероятно, и обусловлено обращение художника преимущественно к прошлому литературы, а также сам характер такого обращения – интенсивный, драматически-напряженный. Поэтому возникает проблема именно диалога с предшественниками. Она предполагает рассмотрение творчества Бунина, в частности его прозы, не столько в нейтральном процессе «снятия» традиций, сколько в напряженных «ситуациях встречи» с классиками русской литературы XIX в. В мире художника есть зона активного диалогического общения, в которой как источник нового содержания важен момент сопряжения различных ценностных и эстетических смыслов. Эта художественная практика может быть осмыслена и оценена в сопоставлении с идеями философов-коммуникаторов ХХ в. – К. Ясперса, 2 Бунин И. А. Речь на юбилее «Русских ведомостей» // Иван Бунин: в 2 кн. Кн. 1. М., 1973. С. 319–320.
М. Бубера, М. Бахтина, В. Библера и др.3 «Как опыт мир принадлежит основному слову Я-ОНО. Основное слово Я-ТЫ утверждает мир отношений. Если Я обращен к человеку, как к своему ТЫ, то он не вещь среди вещей и не состоит из вещей <…> Ты встречает меня… Я вступаю в непосредственное отношение с ним»4, – пишет М. Бубер. Несомненно, что Бунин искал такого общения, определял для себя круг художников прошлого и проблемы, которые бы организовали диалог. Отсюда завидное постоянство бунинских симпатий, предпочтений и оценок. Так, на протяжении всего творческого пути Бунин – эстет и парнасец – проявлял интерес к писателям демократического направления – Г. Успенскому, И. Никитину, Т. Шевченко, елецкому писателю-самоучке Назарову, особенно его волновали Н. Успенский (о нем Бунин написал три статьи!) и А. Левитов. Однако какого рода этот интерес? Трудно представить, что писатель учился у них художественному мастерству или философии. Ответ Бунин дает сам в записях 1927 г.: «Увлекался я в молодости и Николаем Успенским, опять не в силу только его дарования, но в силу и личной судьбы его, во многом схожей с судьбой Левитова: страшные загадки русской души уже волновали, возбуждали мое внимание…»5. «В силу личной судьбы его» – вот это в данном случае и важно, потому что Бунин, действительно, обращал особое внимание не столько на их творчество, сколько на «материал» их жизни, мотивы поведения, психологию. Он полагал, что судьбы этих писателей в их нелепой и трагической нереализованности приоткрывают нечто очень существенное в понимании путей русской жизни и культуры. Не случайно, пик интереса к ним приходится на 1910-е гг. – время, когда художник создает «Деревню», «Суходол» и большой цикл рассказов о национальной жизни и национальном характере. Вспоминая забытого А. Левитова, Бунин приводит рассказ человека, хорошо его знавшего в послед 3 См.: Бубер М. Я и Ты // Квинтэссенция: филос. альманах. 1991. М., 1992. С. 294–370 ; Бахтин М. М. Работы 20-х годов. Киев, 1994. – 384 с ; Его же. Эстетика словесного творчества. М., 1979. 424 ; Его же. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972 364 с. ; Библер В. С. Указ. соч.. Сидоренко И. Н. Карл Ясперс. М.: Книжный Дом, 2008. 224 с. Jaspers K. Vernunft und Existenz. Croningen, 1935. 118 с. 4 Бубер М. Указ. соч. С. 299. 5 Бунин И. А. Собр. соч. : в 9 т. Т. 9. М., 1967. С. 274. (В дальнейшем ссылки на это издание с указанием тома и страницы идут в тексте в скобках; цитирование других собр. соч. автора выносится в сноски.)
ние годы, когда тот уже бродяжничал, пьянствовал. Завершается рассказ характерным суждением: «Настоящий русский человек был!» (9, 274). Контрасты психологии этих людей, «муки совести, сердца» и склонность «не ценить ни своего тела, ни ума, ни сердца, ни своей репутации» обретали художественную реальность в некоторых бунинских характерах. В дневнике писателя есть такая запись от 28 мая 1912 г.: «Я подумал: хорошо написать вечер, большую дорогу, одинокую мужицкую избу; босяк – знаменитый писатель (Н. Успенский или Левитов)…»6 В диалоге с писателями этого ряда складывалась оригинальная характерология бунинской прозы 1910-х гг. Так, блестящий образ русского «полуинтеллигента» Кузьмы Красова (повесть «Деревня») создавался под впечатлением от их страшных и трагических судеб. Отсюда переклички биографий литературного и реальных героев: скитания, шутовство, пьянство, нереализованность. Кузьма ищет творческого и духовного самовыражения, стремится к знанию о мире, но горяч, самонадеян, неразвит. Ему не хватает основательности образования и того, что Бунин называл «твердо поставленным культурным бытом» (9, 421). Он отчужден от культурной традиции, и это определяет его путь. Такой характер органично рассматривать в контексте бунинских размышлений о некоторых представителях современной ему литературы. В уже упомянутой выше речи писатель говорил о пришедшем в литературу «духовном разночинце, уже совсем почти традиций лишенном»: «Он мало культурный, чуть не подросток во многих и многих отношениях, и начал и жил эксцессами, крайностями и – подражанием, чужим добром. Он нахватался верхушек кое-каких знаний и культуры, а возгордился чрезмерно»7. Вероятно, такого «духовного разночинца» Бунин разглядел в некоторых писателях-демократах 1860–1870-х гг. Следовательно, в этом и состоял секрет столь напряженного к ним интереса со стороны художника. 6 Бунин И. А. Дневники // И. А. Бунин. Собр. соч. : в 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 346. 7 Бунин И. А. Речь на юбилее «Русских ведомостей». С. 320.
С кем еще из классиков ведет свой диалог писатель? Примерный круг художественных взаимодействий Бунина определен и выглядит достаточно традиционно. Он включает Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова и некоторых других русских поэтов и писателей. Однако остаются во многом не проясненными сам механизм этих художественных взаимодействий, специфическая «роль» каждого из названных художников в творческой судьбе Бунина, «предмет» диалога с ними. Попыткой ответить на эти вопросы и является наше исследование.
Глава I ТУРГЕНЕВ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ СОЗНАНИИ БУНИНА «В современной русской беллетристической литературе, – писал в некрологе, посвященном Тургеневу, М. Е. Салтыков-Щедрин, – нет ни одного писателя… который не имел бы в Тургеневе учителя и для которого произведения этого писателя не послужили отправною точкою»8. Бунин при всей своей независимости не был исключением. Еще критика рубежа XIX–XX вв. обратила внимание на тургеневские мотивы в его творчестве. Рассказы Бунина «Антоновские яблоки», «Эпитафия» («Золотое дно»), «На хуторе», «В поле», повесть «Суходол» – признавались особенно «тургеневскими», поскольку в них обнаруживалась связь с темой «дворянских гнезд», их угасания. «Бунин очень любит старые усадьбы, руины, развалины… Кто забудет его “Золотое дно”, “Суходол” <…> Есть такое тургеневское, щемящее, сладкогрустное чувство, которое всегда зарождается в Бунине при всякой забытости, брошенности, хотя он и борется со своим романтизмом и развенчивает эти дворянские гнезда как может»9, – отмечает К. Чуковский в 1914 г. «Усадьба Тургенева опустела, она брошена, забыта и такой-то ее любит внук Тургенева – Бунин»; «Бунин говорит свое и последнее слово о прошлом, об отходящем и отошедшем, он договаривает, что сталось с деревней, где занимался естественными науками Базаров, где терзали себя рефлексией Гамлеты Щигровского уезда <…> Бунин не воспел, а отпел дворянскую усадьбу», – вторят другие критики – современники писателя10. Сам художник относился к попыткам критиков находить в его творчестве тургеневские мотивы и ноты с раздражением (см. об этом: 9, 253–376). Так, в письме к П. М. Бицилли 5 апреля 1936 г. Бунин замечал: «Не раз слышал: от Тургенева что-то… Но это уже никогда. Йоты похожей, то есть “родственной” 8 Цит. по: Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем : в 28 т. Т. 7. М.; Л., 1964. С. 497. (В дальнейшем произведения Тургенева цит. по данному изданию с указанием тома и страниц в тексте в скобках.) 9 Чуковский К. Ранний Бунин // Вопросы литературы. 1968. № 5. С. 89. 10 Севский В. Внук Тургенева // Приазовский край. Ростов. 28.11. 1912. // РО ОГЛМТ Ф. 14. № 3765/127 ; ЛьвовРогачевский В. Поэма запустения // Современный мир. 1910. № 1. С. 23.
нет!»11 Между тем, несмотря на столь категорические суждения, отечественные и зарубежные литературоведы не раз предпринимали попытки сопоставления творчества этих двух авторов-земляков, справедливо выявляя целый ряд тематических и эстетических перекличек. Среди таких работ следует отметить исследования Л. Н. Назаровой, А. Б. Муратова, Т. Г. Марулло и др.12 Т. Г. Марулло, сопоставляя «Ночной разговор» и «Бежин луг» и акцентируя внимание на модернистских чертах поэтики бунинского рассказа, выявляет полемическую по отношению к Тургеневу позицию Бунина. Последняя работа выполнена отчасти в русле идей Ю. М. Лотмана об особом отношении художника к классическому наследию – ностальгического соперничества, проявляющегося в стремлении «переписать» заново известные сюжеты13. Такой подход, опирающийся на достижения современной нарратологии и теории интертекстуальности, представляется наиболее перспективным, поскольку позволяет конкретно, с опорой на фактуру художественного текста, понять оригинальность каждого автора. В подобном ключе мной был проанализирован рассказ «Чистый понедельник», в котором, как мне кажется, скрыт «переписанный» сюжет тургеневского «Дворянского гнезда». Этот анализ представлен в главе, посвященной книге «Темные аллеи». Между тем еще в 1980-е гг. в одной из своих работ А. Б. Муратов высказал идеи о содержательной и типологической близости поздних повестей Тургенева о русском человеке и бунинских произведений 1900–1910-х гг. Исследователь прямо утверждал: «Многое из того, что характерно для автора “Суходола”, уже содержалось в поздних произведениях Тургенева… Тургенев близок к Бунину… тем, что в поздних его произведениях одной из центральных стала проблема национальных основ русского быта, и тем, что странные судьбы его 11 РО РГБ. Ф. 429. Оп. 4. Д. 2. 12 См.: Муратов А. Б. Поздние повести и рассказы И. С. Тургенева в русском литературном процессе второй половины XIX – начала XX веков // Проблемы поэтики русского реализма XIX века. Л., 1984. С. 89–112 ; Марулло Т. Г. «Ночной разговор» Бунина и «Бежин луг» Тургенева // Вопросы литературы. 1994. Вып. 3. С. 109–124 и др. 13 Лотман Ю. М. Два устных рассказа Бунина: (К проблеме «Бунин и Достоевский») // Ю. М. Лотман. Избр. ст. : в 3 т. Т. 3. Таллинн, 1993. С. 172–184.