Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Свобода и запрет. Культура в эпоху террора

Покупка
Артикул: 125047.02.99
Доступ онлайн
160 ₽
В корзину
Речь в этой книге идет об интеллектуальных проектах, относящихся, казалось бы, к очень разным сферам: о писательском проекте Варлама Шаламова и философском проекте Мераба Мамардашвили, о художественном проекте Кабакова, о писателе Набокове и филологе Лотмане, - но вместе с тем объединенных одной тональностью: противостояния, прорабатывания последствий интеллектуального и физического террора, пережитого в ХХ веке русской культурой.
Рыклин, М. К. Свобода и запрет. Культура в эпоху террора : монография / М. К. Рыклин. - Москва : Логос, Прогресс-Традиция, 2008. - 296 с. - ISBN 5-8163-0084-9. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/1871519 (дата обращения: 18.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
михаил рыклин.свобода и запрет


VS.


Михаил Рыклин 
СВОБОДА И ЗАПРЕТ 
Культура в эпоху террора
ЛОГ о с  / ПРОГРЕСС-ТРАДИЦИЯ 
Москва 
2008


Издание выпущено в рамках издательского 
гранта РГНФ № 07-03-16049
Рыклин М.
Свобода и запрет. Культура в эпоху террора.  
М.: Логос, Прогресс-Традиция, 2008. –  296 с.
Речь в этой книге идет об интеллектуальных проектах, относящихся, казалось бы, к очень разным сферам: о писательском 
проекте Варлама Шаламова и философском проекте Мераба 
Мамардашвили, о художественном проекте Кабакова, о писателе 
Набокове и филологе Лотмане, – но вместе с тем объединенных одной тональностью: противостояния, прорабатывания последствий 
интеллектуального и физического террора, пережитого в ХХ веке 
русской культурой. 
ISBN 5-8163-0084-9
© М.К. Рыклин, 2008. 
© Издательство “Логос” (Москва) –  серия „VS.“ (2008).
© “Прогресс-Традиция”, Издательство “Логос” –   настоящее издание 
УДК 316.4
ББК  66.3
         Р 11


ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие. Об этой книге	
– 7
Глава 1. Жизнь за пределами жизни
Клейменый, но не раб	
– 19
Проклятый орден	
– 33
Глава 2. Философия сознания
Сознание как пространство свободы	
– 61
Нежный ветер	
– 85
Стратегии паука (Сознание и сингулярность)	
– 113
Глава 3. Семиотика и литература
Неуловимая структура	
– 131
Комментарий к двум комментариям	
– 149
Кинезис in no man’s land	
– 162
«Колыбель качается над бездной...»	
– 173
Глава 4. Подведение итогов
«Воздух культуры».
Советский опыт в западном контексте	
	
– 193
Приложение 1: Философия на перепутье	
– 257
Приложение 2: Эссе об эссе	
– 279


 



Об этой книге
Речь в этой книге идет об интеллектуальных проектах, 
относящихся, казалось бы, к очень разным сферам: о писательском проекте Варлама Шаламова и философском проекте Мераба Мамардашвили, о художественном проекте 
Кабакова, о писателе Набокове и филологе Лотмане. Неужели 
всех этих людей, живших и живущих в разных странах, писавших на разных языках, выразителей самых разных взглядов, объединяло лишь то, что они выросли в России (или в 
СССР) и были носителями русской культуры? 
Я соединил их в одной книге потому, что, во-первых, 
каждый из этих проектов в свое время был для меня значим 
и составляет часть интеллектуальной биографии, и, во-вторых, в силу того, что все они, прямо или косвенно, впитали 
в себя, отразили последствия террора, развязанного большевистской революцией. Ни одна европейская культура не 
подвергалась в ХХ веке столь длительной и радикальной 
чистке, как русская, ни в одной стране правящая партия не 
навязывала культуре свою волю столь бескомпромиссно и ни 
одна европейская страна не отгораживала себя от остального 
мира на такое длительное время. 
Задача этой книги, составленной из текстов, написанных 
в разное время и по разным поводам, печатавшихся на разных языках, – поведать об интеллектуальных следствиях 
террора, о проблемах – философских, художественных, литературных, филологических, культурологических, – которые вызревают в этих исторически специфических, в чем-то 
уникальных обстоятельствах. 
Вывод, к которому я пришел, перечитывая собранные в 
этой книге тексты, сводится к тому, что проблемы русской 
культуры, связанные с опытом террора, сохраняются и проявляются поверх известных географических границ, далеко 
за пределами зоны распространения русского языка. И хотя 
само слово «террор» редко употребляется в этой книге, его 



Михаил Рыклин
призрак незримо витает над анализируемыми проектами. 
Когда в 1954 году вчерашний узник ГУЛАГа Варлам 
Шаламов начал писать свои «Колымские рассказы», он 
свидетельствовал из ситуации безнадежности, против течения времени; ни один из его рассказов не был напечатан 
в СССР при жизни автора. Когда в конце 60-х годов Мераб 
Мамардашвили поставил задачей сделать так, чтобы европейская метафизика заговорила на русском языке, он также 
говорил с нами, тогдашними студентами, из ситуации одиночества; в контролируемой партийной идеологией культуре его речь, публичная по определению, не имела никакого 
шанса на признание. Столь же андеграундное, или полуподпольное, существование вели тогда в СССР и другие герои 
этой книги. 
Это наводит на мысль: сделать нечто существенное в террористической культуре можно, лишь рискуя быть стертым 
и неуслышанным, ставя на карту все в ситуации, представляющейся – по крайней мере на момент начала проекта – безнадежной. 
Такова цена воспризнания в столь специфических обстоятельствах.
Другой темой, проходяшей через всю книгу, является судьба интеллектуальных проектов выходцев из России на Западе. 
Почему одни из них получают признание, а другие – нет? Почему любая наррация, связанная с большевистским террором, 
любой самый трогательный или душераздирающий рассказ 
обречены наталкиваться на сопротивление, на обилие контрсвидетельств в безбрежном архиве Октябрьской революции, 
создававшемся поколениями европейских интеллектуалов? 
В собранных в этой книге текстах я стараюсь задавать 
вопросы тем, кому они посвящены, исходя из того, что поставленные в них проблемы существеннее решений, которые 
предлагают авторы, что их проекты незавершены, возможно, даже незавершаемы. Интенции авторов являются частью 
проектов (и в этом качестве их, естественно, следует учитывать), но далеко не исчерпывают их. 



Свобода и запрет
Читателю важно знать, каким временем датированы эти 
тексты; то обстоятельство, что писались они в стремительно 
меняющейся исторической ситуации не могло не отразиться 
на их содержании. В них я пытался зафиксировать свою позицию в меняющемся поле властных отношений. Хотя критерии интеллектуальной политизации мало похожи на те, которые применимы к сфере профессиональной политики, все 
разбираемые проекты по-своему преломляют свое время, 
являются политическими в интеллектуальном смысле этого 
слова. Зная, что на этот счет есть разные мнения, я не связываю научность с монополией на специальное знание; знание 
не существует вне осознания собственной относительности 
и, главное, вне соответствующего ему типа письма. За пределами точных наук речь от имени всеобщего, как правило, 
не создает преимущества, а пытается скрыть недостатки. 
К тому же подобная речь также находится в поле власти, 
маркирована своим отношением к ней даже больше, чем 
конкурирующие формы дискурса (например, разбираемая 
в этой книге попытка деполитизации семиотических исследований внутри Тартуской школы поставила ее в ситуацию 
взаимодополнительности и зеркальности по отношению к 
вытесняемой господствующей идеологии, другими словами, 
не уменьшила, а скорее усилила интеллектуальную зависимость от последней; именно на текстах представителей этой 
школы самоупразднение советской идеологии перед распадом СССР сказалось наиболее болезненно). 
В культурном плане советская история, повторяю, в чемто уникальна. Ни в одной европейской стране в ХХ веке 
правящая партия, подмявшая под себя государство, не брала 
культуру под полный, практически монопольный контроль. 
Никогда в Новое время право творить не обусловливалось 
таким числом внешних, неукоснительно исполняемых предписаний, и никогда случайные культурные преференции 
массы не становились через посредство партии не подлежащими обсуждению императивами для производителей культуры. В сталинское время интериоризация этих императивов 


Михаил Рыклин
и предписаний делала возможным физическое выживание 
интеллигенции. В 30-е годы ХХ века в СССР был истреблен 
слой интеллектуалов, и в этой книге прослеживается, как, 
начиная с середины 50-х годов, он постепенно начал возрождаться, с какими проблемами его родоначальники (Шаламов, 
Мамардашвили, Кабаков, Лотман) и их последователи сталкивались на разных этапах и почему о них так непросто рассказать в западной интеллектуальной среде. Разбираемые в 
этой книге проекты – за исключением тех, которые по тем 
или иным причинам осуществлялись на Западе – в основном 
проводились в жизнь в противовес существующим культурным институтам, в лучшем для их авторов случае при слабом и случайном содействии с их стороны. Это отличает их 
от проектов западных интеллектуалов, даже наиболее критических. Другое отличие состоит в том, что и признание 
они находили довольно поздно, а некоторые оказываются 
востребованными лишь в наше время. СССР был страной 
с сильной идеологией, а сильная идеология – это машина 
по стиранию памяти о том, что существует параллельно с 
ней, а тем более – ей противостоит. Авторам альтернативных проектов трудно не только получить признание, но и 
просто утвердиться в собственном существовании не только 
по внешним, но и по внутренним причинам. На пути проекта Шаламова стоял «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, во 
многом противоположный ему по направленности; он получил всемирное признание уже в 70-е годы и надолго определил параметры понимания лагерного опыта сталинского 
времени. На пути проекта Мамардашвили стояла и стоит его 
устная форма, лишь ограниченно доступная письменному 
переводу. Проекты Набокова, Якобсона и Кабакова получили на Западе значительное или даже всемирное признание, 
но некоторые их специфические черты, интересующие меня 
в этой книге (прежде всего отношение к опыту революции и 
террористическим практикам новой власти), часто оказывались непонятыми и просто незамеченными. 
Вывод, к которому я прихожу, прост: поскольку Октябрь
Доступ онлайн
160 ₽
В корзину