Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Рассказ А. П. Чехова "Толстый и тонкий" (поэтика повтора)

Покупка
Артикул: 777470.01.99
Доступ онлайн
65 ₽
В корзину
Научно-монографическое издание доктора филол. наук О. В. Богдановой «Рассказ А. П. Чехова "Толстый и тонкий" (поэтика повтора)» продолжает серию «Текст и его интерпретация», посвященную проблемам развития русской литературы ХК-ХХвв. и вопросам своеобразия творчества отдельных писателей. Издание предназначено для специалистов-филологов, студентов, магистрантов, аспирантов филологических факультетов гуманитарных вузов, для всех интересующихся историей развития русской литературы XIX-XX вв.
Богданова, О. В. Рассказ А. П. Чехова "Толстый и тонкий" (поэтика повтора) / О. В. Богданова. - Санкт-Петербург : РГПУ им. Герцена, 2021. - 20 с. - (Текст и его интерпретация. Вып. 19). - ISBN 978-5-8064-2886-9. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/1865361 (дата обращения: 23.05.2024). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов. Для полноценной работы с документом, пожалуйста, перейдите в ридер.
Российский государственный педагогический университет 
им. А. И. Герцена 

О. В. Богданова 

РАССКАЗ  А. П. ЧЕХОВА 
«ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ» 
(поэтика повтора) 

Санкт-Петербург 
Издательство РГПУ им. А. И. Герцена 
2021 

УДК 821.161.1 
ББК 83.3(2РОС=РУС) 
     Б73 

Рецензент — 
доктор филологических наук, проф. М. Ч. Ларионова 

Богданова О. В. 

Б73
Рассказ А. П. Чехова «Толстый и тонкий» (поэтика повтора). СПб.: 
Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2021. 20 с. [Сер. «Текст и его интерпретация». Вып. 19]

ISBN 978–5–8064-2886-9

Научно-монографическое издание доктора филол. наук О. В. Богдановой «Рассказ 
А. П. Чехова “Толстый и тонкий” (поэтика повтора)» продолжает серию «Текст и его интерпретация», посвященную проблемам развития русской литературы ХIХ–ХХ вв. и 
вопросам своеобразия творчества отдельных писателей. 
Издание предназначено для специалистов-филологов, студентов, магистрантов, 
аспирантов филологических факультетов гуманитарных вузов, для всех интересующихся историей развития русской литературы ХIХ–ХХ вв. 

ISBN 978–5–8064-2886-9 

УДК 821.161.1

ББК 83.3(2РОС=РУС)

© О. В. Богданова 2021
© С. В. Лебединский, оформление обложки, 2021
© Издательство РГПУ им. А. И. Герцена, 2021

_______________________________________________ 

_________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________ 
• 

Рассказ А. П. Чехова «Толстый и «тонкий» 
(поэтика повтора) 

Рассказ-сценка А. П. Чехова «Толстый и тонкий» впервые появился в петербургском юмористическом журнале «Осколки» 1 октября 1883 года (№ 40). К этому времени Чехов сотрудничал в журнале 
Н. А. Лейкина уже примерно год и с июня 1883-го еженедельно обозревал раздел «Осколки московской жизни». Эпистолярий Чехова обнаруживает, в сколь малой степени писатель был удовлетворен своими 
ранними юмористическими «мелочами»1, однако именно они составили первый сборник Антоши Чехонте «Пестрые рассказы» (1886). 

Необходимость работать для журнала быстро и регулярно приводила к тому, что маленькие (обыкновенно примерно в сто слов — «100 
и не больше») рассказы Чехова той поры не имели редакций и вариантов. Однако текст «Толстого и тонкого», включенный в сборник «Пестрых рассказов», подвергся некоторым (кажется, весьма незначительным) изменениям, которые позволяют сравнить версии 1883 и 1886 годов и сделать некоторые наблюдения. 
Критика неоднократно подчеркивала, что название рассказа 
«Толстый и тонкий» дано Чеховым в русле лаконично-журнальных заглавий «Осколков».  
Действительно, требованием редактора Н. А. Лейкина было писать так, чтобы представлять обозрение «по возможности поюмори
1 «Жанр мелочей рано начал тяготить Чехова» (Чудаков А. П. Антон Павлович 
Чехов. М.: Просвещение, 1971. С. 69). 

стичнее», «выпячивать», «ничего не хвалить и ни перед чем не умиляться»1. 

В основе «осколочных» рассказов, как правило, лежал анекдот, 

который во времена Чехова воспринимался много шире, чем сейчас, — как «короткий по содержанию и сжатый в изложении» «забавный случай, байка, баутка» (по В. И. Далю)2. Анекдотичные случаи и 
байки Чехов искал повсюду, прежде всего, вокруг себя — «случаи из 
жизни» («случай на охоте», «случай в театре», «случай в вагоне», «случай в суде» и др.). Но поиск сюжетов «забавных эпизодов» шел и отлитературно, о чем он писал брату: «Марья Влад<имировна> [Киселева3] здравствует. <…> Поставляет мне из франц<узских> журналов 
(старых) анекдоты… Барыш пополам»4. Один из таких старых и расхожих «анекдотов» (случаев) и был положен в основу рассказа-сценки 
«Толстый и тонкий»5. 

Название рассказа эмблематично. Субстантивированные прила
гательные, в ином случае могущие быть образно-описательными 
определениями, в титуле чеховского рассказа выступали как существительные, номинирующие устойчиво сложившиеся социальные 
типы (характеры). Традиционно и константно закрепленные в сознании современников, антитетичные слагаемые заглавного бивалента 
затекстово порождали представление о неизбежной социальной конфронтированности рассказовой ситуации. Антитеза «толстый и тонкий» a priori программировала узнаваемое конфликтное столкновение: социальное неравенство, социальная дифференция и социальная 
иерархия в современном обществе. Титульная антитеза до начала развития действия фиксировала видимый константный конфликт. 

Нетрудно догадаться, что Чехов почерпнул заглавный образ
тему не только из окружающей его общественной страты, не только 
из газет и расхожих анекдотов, но и «глубоко проникнутый влияни
 

1 Цит. по изд.: Чудаков А. П. Антон Павлович Чехов. С. 71. 
2 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Русский 
язык, 1999. Т. 1. А–З. С. 17. 
3 Киселева (урожд. Бегичева) Мария Владимировна (ок. 1859–1921) — детская писательница, сотрудничала в журналах «Детский отдых», «Родник» и др. Известно 
35 писем Чехова к Киселевой (1885–1897) и 31 письмо Киселевой к Чехову. 
4 Чехов А. П. Полное собр. соч. и писем: в 30 т. М.: Наука, 1974–1983. Т. 19. Письма 1875–1886. [107. М. П. Чехову. 10 мая 1885 г. Бабкино.] 
5 Анекдотическая матрица — встреча героев и (не)узнавание — варьируется Чеховым и в других рассказах. 

ем» Гоголя (П. М. Бицилли)1 — из русской классической литературы. 
Дихотомия «толстый и тонкий» явно заключала в себе интертекстуальную аллюзию — очевидную апелляцию к роману Н. В. Гоголя 
«Мертвые души», к одному из первых лирических отступлений поэмы — «о толстых и тонких» (1 глава). 

Рассказывая о бале в доме губернатора города NN и следуя за 

размышлениями Чичикова, внимательно рассматривающего губернское общество, Гоголь сообщает: «Мужчины здесь, как и везде, были 
двух родов… <…> Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование 
как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, 
то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется 
под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них 
фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не 
заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь, и явился гденибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом 
конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со 
всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, 
и хорошо живет…» По наблюдению Чичикова (Гоголя), «толстые 
умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие». Потому по недолгом размышлении Чичиков «присоединился к 
толстым…»2 

Исходная гоголевская синтагма «здесь, как и везде» задает то
нальность всеобщности, распространенности и узнаваемости социального явления «толстых и тонких», потому вынесенный в название 
чеховского рассказа этот феномен задает обобщенно-символический 
смысл, порождает «коллективный» концепт-тему.  

Еще не приступая к повествованию, Чехов посредством антите
тичной пары «толстый ↔ тонкий» экспозиционно проблематизирует 
рассказ, задавая (клишированный) ракурс неравенства в социальной 
среде. 

 

1 Бицилли П. М. Творчество Чехова // Бицилли П. М. Трагедия русской культуры: 
Исследования. Статьи. Рецензии. М.: Русский путь, 2000. С. 211. 
2 Гоголь Н. В. Мертвые души // Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. М.: «Правда», 1984. 
Т. 5. Мертвые души. С. 12–13. 

Образы толстого и тонкого у Чехова изначально оказываются 

архетипичными, как архетипична и аксиология парно со- и противопоставленных образов. В условиях демократически ориентированного 
общества конца ХIХ века и демократических тенденций русской литературы того периода оценочность толстого неизбежно должна была 
быть со знаком «минус», тонкого — со знаком «плюс». Именно таковой и была (в основном) диспозиция героев в первой редакции рассказа (1883), когда встретившиеся на вокзале старые гимназические 
друзья (в результате комической ситуации «неожиданного узнавания») оказались начальником и подчиненным. В угоду прямолинейности «Осколков» образ толстого-начальника был создан Чеховым 
подчеркнуто «отрицательным», на основе реализации устойчивой метафоры «надутый, как индюк». Приведенный фразеологизм (хотя и в 
несколько трансформированной форме, в том числе с целью нагнетания иронии) становился итоговой характеристикой персонажа — «толстый, надувшись как индейский петух» (II, с. 439), обрушился на тонкого. Обращает на себя внимание, что финальный акцент сделан на 
образе толстого, созданном в традиции риторических литературных 
формул, идущих в том числе и от Гоголя и связанных с «распеканием» 
подчиненных. 

Вторая редакция рассказа (1886) подчеркнуто близка первой в 

своем зачине: «На вокзале Николаевской железной дороги встретились 
два приятеля: один толстый, другой тонкий»1. Однако центр аксиологии смещен: на первый план выходит образ тонкого, героя приспособленца и чинопочитателя. В «нарушение» литературного канона критике подвержен «маленький человек», традиционно охраняемый отечественной реалистической прозой, в том числе и Гоголем (например, 
в «Шинели»). 

Хронотоп чеховского рассказа формируется указанием на то, что 

события происходят на вокзале Николаевской железной дороги. Фактически Чеховым эксплуатируется традиционный гоголевский мотив 
дороги (мотив судьбы, мотив человеческой жизни), но подвергается 
«технологической» трансформации: признаком современности (второй 

 

1 Здесь и далее цитаты приводятся по изд.: Чехов А. П. Полное собр. соч. и писем: 
в 30 т. / АН СССР. ИМЛИ им. А. М. Горького; редкол.: Н. Ф. Бельчиков (гл. ред.), 
Д. Д. Благой, Г. А. Бялый, А. С. Мясников, Л. Д. Опульская (зам. гл. ред.), 
А. И. Ревякин, М. Б. Храпченко. М.: Наука, 1974–1983. Т. 2. Рассказы. Юморески, 
1883–1884 / текст подгот. и примеч. сост. Л. М. Долотова, Л. Д. Опульская, 
А. П. Чудаков; ред. тома А. С. Мясников. М.: Наука, 1975. 584 с. 

половины ХIХ века) становится не просто дорога, но железная дорога1. Современные герои Чехова совершают (преодолевают) свой 
жизненный путь не на почтовой тройке или на легкой рессорной 
бричке, а в вагоне поезда. И как следствие пересечения жизненных 
путей-дорог в центре рассказа Чехова оказывается железнодорожный 
вокзал. Ситуационная точка — фабульная встреча старых друзей — 
локализуется на вокзале, концентрируется и символизируется местом 
действия, становится основой формирования лаконичного «точечного» сюжета: герои встретились, обменялись репликами и разошлись. 
Сюжет рассказа эпицентрически свернут до минимума. 

Чехов не уточняет, на какой станции происходит встреча героев, 

но называние Николаевской железной дороги, то есть дороги между 
столичным Санкт-Петербургом и Москвой, обобщает (не)локализированный топос, придает ему характер типичности и узнаваемости, 
значимой «меж-столичности» и, следовательно, российской всеобщности. Как ныне, так и во времена Чехова вокзал — это «вавилонское 
столпотворение», где могут столкнуться толстые и тонкие, высшие и 
низшие, старинные друзья и гимназические приятели, начальник и 
подчиненный. 

Репрезентируя толстого, Чехов сообщает, что он «только что 

пообедал на вокзале…» И подобная деталь кратка, но характерологична. Надо заметить, что к концу XIX века стали стремительно появляться привокзальные рестораны, которые не были местом «быстрой 
еды», но были пышны, респектабельны и посещать их могли позволить себе только состоятельные горожане2. Таким образом возможная 
«внешняя» описательная характеристика толстый со всей определенностью дополняется признаком состоятельности и материального 
благополучия. Последующие портретные детали только усиливают 
впечатление от статусности героя — «губы его, подернутые маслом, 
лоснились, как спелые вишни», «пахло от него хересом и флерд’оранжем». Масло, лоск, цвет спелых вишен придают портрету тол
 

1 Заметим, что едва ли не в каждом «осколочном» рассказе Чехова возникает образ железной дороги. В рассказе «Жена» герой Асорин даже пишет труд под 
названием «История железных дорог». 
2 Фролов А. И. Санкт-Петербург от А до Я. Вокзалы. СПб.: Глагол, 2008. 160 с. 
Достаточно вспомнить, например, привокзальный ресторан в Павловске или роскошный ресторан Витебского вокзала в СПб. В литературе — напр., привокзальный ресторан на станции Бологое, где Пьер Безухов встретился с масоном Баздеевым. Или упоминание ресторана, где отобедала Раневская, во втором действии 
пьесы «Вишневый сад». 

стого живописность и красочность, объемность и рельефность (поддерживают его толстость). Запах хереса и флер-д’оранжа, вина и дорогого освежающего напитка, становятся свидетельством дороговизны выпитого и праздности героя. Соединение яркости спелой вишни 
и белого цвета померанца (непорочного цветка апельсинового дерева, 
используемого, как правило, для украшения свадебных нарядов) ассоциативно формирует образ героя счастливого, довольного собой и 
обстоятельствами, пребывающего в состоянии блаженства и благодушия. 

Обратные эмоциональные арт-маркеры сопровождает образ тон
кого. «Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей…» Предикат навьючен и предметный перечислительный ряд чемоданы, узлы, картонки оживляют в воображении образ нагруженной 
лошади или — верблюда, в русле известного фразеологизма «навьючен 
как верблюд». Избранный художником тот же «внешний» (синхронно 
повторенный) признак запаха («пахло») в случае с тонким сопровождается сниженными чертами: если запах ветчины еще может показаться 
нейтральным, то другой запах явно занижен — не кофе, а кофейная гу-
ща (фразеологизм «гадать на кофейной гуще» на фоновом уровне привносит еще более низкие и двусмысленные коннотации).  

То есть образы «двух приятелей» исходно и контрастно разве
дены и изначально (и привычно) противопоставлены. Однако внешний признак телесного образа (толщины/тонкости, полноты/худобы) 
с нагнетанием акцентирован применительно к тонкому в образах членов его семьи, домочадцев — тонок не только сам приятель, но и его 
жена, «худенькая женщина с длинным подбородком», и даже его сын, 
«высокий гимназист с прищуренным глазом» (прищур глаза сына, как 
и длинный подбородок жены, почти графически вырисовывают тонкие длинные линии, подобные штрихам на черно-белой гравюре, тем 
самым усиливая ощущение тонкости «коллективного» образа всей 
семьи). Тонкость героя удвоена и утроена. 

На внешнем — формульном или формальном — уровне герои 

толстый и тонкий визуально конфронтированы, но на приятельском 
— рады и счастливы видеть друг друга. «Порфирий! <…> Ты ли это? 
Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет! // Батюшки! <…> Миша! 
Друг детства! Откуда ты взялся?..» По наблюдению повествователя, 
«приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, 
полные слез…» Восторги и восклицания, троекратность лобызания, 

полные слез глаза и на лексическом, и на стилевом уровне создают 
атмосферу искренней радости и приятного ошеломления («Оба были 
приятно ошеломлены»). 

Обыкновенно, обращаясь к анализу рассказа, литературоведы 

делают акцент на позиции тонкого, на идее чинопочитания. Образ 
тонкого, как правило, оказывается в центре. И это справедливо. Однако сравнение первой и второй редакций рассказа «Толстый и тонкий» 
позволяет иначе взглянуть и на образ толстого. 

Следует обратить внимание на то, что первым окликнул старин
ного приятеля толстый. Не задумываясь о положении (своем и чужом), не гнушаясь навьюченного вида тонкого, толстый приватно 
сердечно обращается к нему — «Голубчик мой!» Между тем инициативу диалогового общения перехватывает тонкий. Он забрасывает 
толстого вопросами «Ну, что же ты? Богат? Женат?», но не ждет на 
них ответа и партию солирования уверенно оставляет за собой. «Я 
уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса». 
Тонкий в мгновение ока успевает не только оценить толстого («Такой 
же красавец, как и был! Такой же душонок1 и щеголь! Ах ты, господи!»), но и вспомнить отодвинутое «зимами и летами» гимназическое 
былое. «В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий. — Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты 
казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я 
ябедничать любил. Хо-хо...»  

Последующий повтор, вторичное представление членов семьи 

звучит в устах тонкого и как признак радостного волнения, и как сигнал гордости за достигнутое им в жизни, как хвала себе. Акцент на 
фамилии жены «урожденная Ванценбах...» и уточнение «лютеранка» 
звучностью иностранного происхождения и европеизмом чуждого вероисповедания, по мысли тонкого, придают ему еще больший вес и 
значимость. Дважды повторенные «Ванценбах» и «лютеранка» словно бы утверждают прочность и основательность, опору самоуверенности и отчасти превосходства тонкого (перед другими), но главное 
— в его собственных глазах. 

Немецкий исследователь В. Шмид дал иную интерпретацию 

фамилии жены тонкого «Ванценбах»2. По мысли ученого, и сама фа
 

1 В смысле «душка». 
2 Шмид В. Проза как поэзия: Пушкин. Достоевский. Чехов. Авангард. СПб.: Инапресс, 1998. С. 220. 

милия жены, и изготовление тонким портсигаров из дерева на продажу свидетельствуют о том, что «носитель имени властителя “Порфирий” (“порфироносец”), который женился на лютеранке и назвал своего отпрыска “Нафанаил” (“дар божий”), влачит убогую жизнь, на 
которую намекает фамилия жены “Ванценбах” (“ручей клопов”)»1. 
Несомненно, игра на антиномии между порфироносным именем и 
убогостью жизни героя явно намечена писателем, однако вряд ли Чехов учитывал такую «глубокую» этимологию, как «ручей клопов». 
Скорее писателю (а точнее герою) было важно иноземное происхождение героини, предмет иллюзорной гордости тонкого. В сознании 
героя с большей вероятностью был актуализирован смысл фамилии 
героини как уроженки некой далекой (и, следовательно, притягательной) области близ некоего города (будь то вымышленный некий город «Ванцен» или реальный Weissenpach). Если же Чехов и знал этимологическое значение фамилии Ванценбах, связанного с корнем 
«клоп» (заметим, не самого первого словарного значения), то и тогда 
вероятнее предположить игру на «расхождении» между семантикой 
фамилии и гордостью по ее поводу непросвещенного героя, чем видеть указание на «убогую жизнь» семьи тонкого. Как показывает 
текст, весь стилистический строй речи тонкого отражает не жалобу на 
собственную судьбу, на ее тяготы, но самолюбование и самоутверждение перед давним приятелем.  

В коротком рассказе-«осколке» по закону жанра нет и не могло 

быть психологической детерминации образов. Однако Чехов использует «вторичное» средство психологизации — даже не столько речевое, сколько интонационное, зафиксированное на уровне пунктуационной (письменной) графики. Еще не зная о чине толстого, тонкий 
горделиво произносит: «Служу, милый мой! Коллежским асессором 
уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог 
с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка». Пунктуационные знаки, использованные Чеховым, со всей определенностью 
отражают тон и настрой речи (и психологического состояния) тонкого. Едва наметившееся сожаление, выразившееся в использовании 
многоточия («Жалованье плохое…»), тут же сменяется обилием восклицательных знаков, которые придают речи тонкого возвышенно 
звонкий, пафосный оттенок и репрезентируют уверение в его (мни
 

1 Там же. 

Доступ онлайн
65 ₽
В корзину