Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Наука в политарном обществе: приключения и судьбы ученых в цивилизациях древнего и средневекового Востока

Покупка
Основная коллекция
Артикул: 764952.01.01
Доступ онлайн
от 480 ₽
В корзину
Частному лицу
Бумажная книга
1 846 ₽
Купить
Купить в составе основной коллекции от 1 490 ₽
Монография посвящена выяснению специфики тех социально-исторических и культурных факторов, которые определяют формат исследования вещного мира (Природы, Космоса, Универсума) в социумах политарного типа, под которыми понимаются в первую очередь цивилизации древнего и средневекового Востока. Человек, избравший для себя в качестве жизненного приоритета занятия естественными науками, находится в политарном обществе под достаточно жестким социальным прессингом как со стороны социальных институтов (главным образом государства и клира), так и со стороны чуждого научным интересам подавляющего большинства населения. Однако в отдельные периоды и при благоприятных обстоятельствах академическое сообщество оказывается здесь вполне способным к самоорганизации и самодеятельности, способным дать успешный ответ на внешние социальные вызовы. Свидетельством этого успеха оказываются многочисленные эпистемологические новации и открытия, которыми изобилует история политаризма, но которые, как правило, не получают дальнейшего развития и оказываются невостребованными по причине неблагоприятного изменения социально-политической конъюнктуры. Социально-исторический и культурологический анализ науки политарных социумов помогает более точно обрисовать универсальную траекторию познания человечеством окружающего мира, а также взглянуть в новом свете на социальные и моральные проблемы, с которыми сталкиваются ученые в последующие эпохи, вплоть до наших дней. Адресована науковедам, философам, историкам и всем, кто интересуется историей науки, ее местом и ролью в обществе, а также нравственными коллизиями, с которыми так часто сопряжена деятельность ученого-профессионала.

Наука в политарном обществе: судьбы ученых на Древнем Востоке

В монографии В.Ю. Васечко исследуется специфика развития науки в политарных обществах древнего и средневекового Востока, анализируя социальные, исторические и культурные факторы, определяющие формат исследования окружающего мира. Автор рассматривает науку как деятельность, осуществляемую конкретными людьми, чьи судьбы и интересы переплетаются с социальными институтами и ценностями.

Понятие политарного общества

В качестве ключевого понятия вводится термин "политаризм", обозначающий цивилизационный строй, возникший на заре истории в странах Востока и характеризующийся доминированием государства в политической, экономической и религиозной сферах. Автор анализирует особенности политарных обществ, такие как государственная собственность на землю, мощный бюрократический аппарат, военно-полицейский контроль, личная власть правителя, отсутствие социального заказа на свободную когнитивную деятельность.

Наука и ученые в условиях политаризма

В монографии рассматривается, как эти факторы влияют на науку и ученых. Автор анализирует, как ученые, стремящиеся к познанию, сталкиваются с социальным прессингом со стороны государства, клира и обыденного сознания. Автор подчеркивает, что, несмотря на неблагоприятные условия, академическое сообщество в политарных обществах было способно к самоорганизации и созданию новаторских открытий.

Экстернальные вызовы и интернальные ответы

Автор анализирует, как ученые отвечали на вызовы со стороны государства, религиозных институтов и общества. Рассматриваются такие аспекты, как регламентация и спонтанность, утилитаризм и бескорыстие, сакрализация и десакрализация, монологизм и диалогизм, а также традиционализм и эпистемологическое новаторство. Автор подчеркивает, что, несмотря на давление, ученые стремились к независимости и защите своих научных интересов.

Нормы научного этоса в политарном обществе

В монографии рассматривается, как в политарных обществах формировались нормы научного этоса, включая "коммунизм", "универсализм", "незаинтересованность" и "организованный скептицизм". Автор анализирует, как эти нормы влияли на взаимоотношения ученых и их отношение к окружающему миру.

Ученый в ненаучном окружении

В заключительной главе автор анализирует, как ученые взаимодействовали с ненаучным окружением, подчеркивая важность для них сохранения своей профессиональной идентичности и защиты от внешних угроз. Автор приходит к выводу, что, несмотря на трудности, ученые в политарных обществах внесли значительный вклад в развитие науки, стремясь к познанию истины и преодолевая ограничения своего времени.

Текст подготовлен языковой моделью и может содержать неточности.

Васечко, В. Ю. Наука в политарном обществе: приключения и судьбы ученых в цивилизациях древнего и средневекового Востока : монография / В.Ю. Васечко. — Москва : ИНФРА-М, 2022. — 373 с. — (Научная мысль). — DOI 10.12737/1831655. - ISBN 978-5-16-017223-1. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/1831655 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
НАУКА
В ПОЛИТАРНОМ 
ОБЩЕСТВЕ 
ПРИКЛЮЧЕНИЯ И СУДЬБЫ 
УЧЕНЫХ В ЦИВИЛИЗАЦИЯХ 
ДРЕВНЕГО И СРЕДНЕВЕКОВОГО 
ВОСТОКА
В.Ю. ВАСЕЧКО
Москва
ИНФРА-М
МОНОГРАФИЯ


УДК 316.74(075.4)
ББК 60.561.8
 
В19
Васечко В.Ю.
В19  
Наука в политарном обществе: приключения и судьбы ученых 
в цивилизациях древнего и средневекового Востока : монография / 
В.Ю. Васечко. — Москва : ИНФРА-М, 2022. — 373 с. — (Научная 
мысль). — DOI 10.12737/1831655.
ISBN 978-5-16-017223-1 (print)
ISBN 978-5-16-109762-5 (online)
Монография посвящена выяснению специфики тех социально-исторических и культурных факторов, которые определяют формат исследования 
вещного мира (Природы, Космоса, Универсума) в социумах политарного 
типа, под которыми понимаются в первую очередь цивилизации древнего 
и средневекового Востока. Человек, избравший для себя в качестве жизненного приоритета занятия естественными науками, находится в политарном обществе под достаточно жестким социальным прессингом как 
со стороны социальных институтов (главным образом государства и клира), так и со стороны чуждого научным интересам подавляющего большинства населения. Однако в отдельные периоды и при благоприятных обстоятельствах академическое сообщество оказывается здесь вполне способным 
к самоорганизации и самодеятельности, способным дать успешный ответ 
на внешние социальные вызовы. Свидетельством этого успеха оказываются многочисленные эпистемологические новации и открытия, которыми 
изобилует история политаризма, но которые, как правило, не получают 
дальнейшего развития и оказываются невостребованными по причине 
неблагоприятного изменения социально-политической конъюнктуры. Социально-исторический и культурологический анализ науки политарных 
социумов помогает более точно обрисовать универсальную траекторию 
познания человечеством окружающего мира, а также взглянуть в новом 
свете на социальные и моральные проблемы, с которыми сталкиваются 
ученые в последующие эпохи, вплоть до наших дней.
Адресована науковедам, философам, историкам и всем, кто интересуется историей науки, ее местом и ролью в обществе, а также нравственными 
коллизиями, с которыми так часто сопряжена деятельность ученого-профессионала.
УДК 316.74(075.4)
ББК 60.561.8
Р е ц е н з е н т ы:
Н.В. Бряник, доктор философских наук, профессор;
А.В. Яркеев, доктор философских наук, доцент
ISBN 978-5-16-017223-1 (print)
ISBN 978-5-16-109762-5 (online)
© Васечко В.Ю., 2022
Рекомендовано к изданию Ученым советом Института философии и права 
УрО РАН (протокол № 4 от 12 апреля 2021 г.)


Светлой памяти моего безвременно ушедшего отца
Васечко Юрия Васильевича
Введение
Я познание сделал своим ремеслом…
Омар Хайям
Познание мира, который нас окружает — Природы, Космоса, 
Универсума, есть деятельность, которой всегда занимаются конкретные люди, каждый из которых уникален, индивидуален и неповторим. Человек, для которого открытие того, как устроен, 
как изменяется и как развивается окружающий мир, стало если 
не главным, то хотя бы одним из приоритетных жизненных вопросов, иначе говоря, тот, кого мы обычно и называем Ученым, 
имеет свою биографию, личные качества и интересы, круг социальных связей и много других персональных особенностей, которые не сводятся к его сугубо научным занятиям. Но коль скоро 
он идентифицирует себя как служителя Науки и искателя Истины, 
рассматривая иные свои социальные спецификации как фоновые, 
вспомогательные, вторичные, вполне резонным будет задаться вопросами о том, каковы суть универсальные (= общеисторические, 
интернациональные, внеконфессиональные, транскультурные 
и т.д.) характеристики подобного типа личности и как складываются отношения людей такого типа с предстоящим им социумом.
Этот вопрос приобретет бόльшую предметность и осмысленность, если мы не станем рисовать абстрактные схемы взаимодействия «ученого как такового» с, допустим, «обществом в чистом 
виде», а возьмем в качестве опорных пунктов некоторые социально-исторические структуры — достаточно хорошо изученные 
(чтобы наши обобщения не выглядели чересчур спекулятивными 
и схоластичными) и в то же время достаточно масштабные как 
в пространстве, так и во времени (чтобы наши выводы обладали 
высокой степенью генерализации). Естественно, выбранные нами 
структуры должны при этом иметь родственную природу, то есть 
иметь такие общие признаки, которые носят характер не внешний 
и не формальный, а существенный и принципиальный — такой, который дает основание рассматривать их как модусы одной и той же 
субстанции. И, разумеется, интересующие нас феномены (в первую 
очередь, «ученые», «наука» и «эпистемологический дискурс» как 
форма профессионального существования и самореализации 


членов научного сообщества) должны быть не просто известными, 
но и более или менее полно описанными в литературе — как узкоспециальной, историко-научной, так и вообще в той, где как-то 
затрагивались социальный статус ученого и проблемы, с которыми 
сталкивались по жизни люди, имевшие к этому статусу отношение.
Хотя в современных науковедческих работах еще имеет хождение мнение, будто подлинная наука начинается только с эпохи 
Возрождения и Нового времени, нам трудно расценивать его иначе, 
как выражение европоцентризма, как анахронизм1, как следствие 
незнакомства с вновь открытыми в XIX–XX веках документами 
или, в лучшем случае, зауженной трактовки самого феномена 
науки, когда, например, атрибутом научно-познавательного процесса объявляется эксперимент, причем только заранее продуманный, специально поставленный, подробно описанный и, желательно еще, многократно повторенный. Внимательное изучение 
дошедших до нас математических, астрономических, медицинских 
и иных рукописей, создававшихся не только в первом тысячелетии 
нашей эры, но и задолго до Рождества Христова, неоспоримо показывает, что проблемы, волновавшие их создателей и европейских 
ученых, начиная с XV–XVII вв., однотипны не только по содержанию, но порой даже по форме. Там и здесь мы обнаруживаем 
и стремление опираться на твердо установленные эмпирические 
факты, и тщательные (причем все более точные) измерения и вычисления, и вполне логичные, даже с современной точки зрения, 
рассуждения, и прогнозирование будущих событий и вообще 
много такого, что позволяет видеть в концепциях древних авторов 
не просто отдельные случайные прозрения и догадки, а результаты 
сознательной и последовательной работы по установлению действительного положения вещей.
Удивительная схожесть воззрений и методов, применявшихся 
учеными, которых разделяли многие века, тысячи километров 
1 
Возможно, этот нигилизм в отношении всего того, что было сделано учеными древнего и средневекового Востока, от Египта до Китая, восходит 
к Ф. Энгельсу: «Современное естествознание, — единственное, о котором 
может идти речь как о науке (курсив наш. — В.В.), в противоположность 
гениальным догадкам греков и спорадическим, не имеющим между собой 
связи исследованиям арабов, — начинается с той грандиозной эпохи… которая создала в Европе крупные монархии, сломила духовную диктатуру 
папы, воскресила греческую духовность» и т.д. (Энгельс Ф. Диалектика 
природы // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. М., 1961. С. 508). 
Если в те времена, когда в Европе не были известны ни вавилонская математика и астрономия, ни трактаты Бируни, ни достижения китайских 
ученых, данная точка зрения имела свое объяснение, то теперь она вряд ли 
может восприниматься всерьез.


и иные барьеры (религиозные, языковые и пр.) при отсутствии 
явных признаков прямых заимствований и контактов, позволяет 
предполагать наличие единой магистральной линии познания 
мира — по крайней мере, пока дело касается мира естественного, 
материального, чувственно осязаемого. Различные флуктуации 
и отклонения от этой столбовой дороги, иллюзии, тупики и заблуждения, вызываемые реалиями того социума и той культуры, 
в рамках которых творит ученый, чрезвычайно многообразны 
(как, впрочем, и в той науке, которой присваивают эпитет «современной» и которую считают чуть ли не единственно достойной 
этого звания), но ретроспективный анализ позволяет вполне отчетливо определить содержание и контуры этого универсального процесса. Общность изучаемого предмета, общность цели (познание 
этого предмета) обусловливала и близость применяемых для достижения этой цели средств, и сходство (порой доходящее до полного тождества) получаемых результатов. Не зная друг друга лично 
и даже не подозревая о существовании своих соратников и единомышленников, разные люди, объединенные общими когнитивными 
интересами и конгениально мыслившие, оказывались членами некоей трансцендентной исследовательской коммуны и субъектами 
целостного, интегрального эпистемологического дискурса, внося 
в него каждый свою посильную лепту, пополняя копилку общечеловеческого знания.
Одним из отличительных свойств этой категории людей было 
(да, собственно, и остается) желание посвятить себя если не целиком, то по преимуществу чисто познавательной деятельности, 
эмансипировавшись от всякого рода утилитарных запросов, с которыми обращались к ним окружающие. Подлинная наука начиналась и продолжалась лишь тогда, когда у тех, кто отдал ей себя, 
была возможность действовать не по заказу, не из конъюнктурных 
соображений, не с целью угодить влиятельным особам, а просто, 
отрешаясь от злобы дня и требований текущего момента, скрупулезно и самозабвенно исследовать окружающий мир. Лишь там, где 
когнитивная деятельность становилась самоценной и самодостаточной, происходил рано или поздно эпистемологический прорыв 
и знания людей переходили на качественно иной, более глубокий 
(или, если угодно, более высокий) уровень.
В свете дилеммы экстернализма и интернализма, во многом определившей тематику философии и социологии науки ХХ века, следует со всей определенностью признать, что, начиная с древних цивилизаций, двигали науку вперед именно «интерналисты» — те, кто 
стремился занять позиции на переднем крае познания, кто лучше 
других видел неполноту, недостатки и противоречия в системе 
наличного знания, все его болевые точки и не боялся поднимать 


самые острые, может быть, даже неприятные для ученой корпорации своего времени проблемы. Именно «интерналисты» брались 
за решение самых сложных вопросов, на которые редко можно 
было получить быстрые, готовые и однозначные ответы, но зато как 
раз благодаря их неутомимым и систематичным попыткам имело 
место реальное приращение знания — сначала, конечно, в какомто крошечном сегменте, но затем и во все более крупных, вплоть 
до открытий, однопорядковых тем, что получили в новейшее время 
название «парадигмальных переходов». Разумеется, и «экстерналистские» соображения в мышлении и деятельности передового 
ученого играли важную роль, ибо и ему так или иначе приходилось оправдывать свое существование как профессионала в данном 
микро- и макросоциуме, изыскивать материальные и технические 
ресурсы для своей работы, занимаясь вещами, весьма далекими 
от того, что ему действительно важно и дорого (типа придворных 
интриг или лицемерной лести по адресу очередного покровителя). 
Но лично он, поскольку главной своей целью и высшим предназначением полагалось им познание Истины, видел здесь не более 
чем необходимые, вынужденные жертвы, которые, отнимая время 
и силы, все-таки давали ему возможность освободить себя для решения более значимых задач.
В целом, древний и средневековый Восток — это общество, 
не слишком благоприятное для исследований естественно-научных 
и математических. Тем, кто от природы имел предрасположенность 
и интерес к такого рода занятиям, часто приходилось сталкиваться 
с непониманием окружающих и преодолевать сопротивление 
внешних социальных структур, не говоря уже о предрассудках 
и суевериях невежественных, а порой просто неграмотных масс. 
Но, так или иначе, за те 2–3 тысячелетия, которые предшествовали 
эпистемологическому прорыву в Европе, связанному с именами 
Коперника, Галилея, Декарта, Ньютона и других, была проделана 
огромная работа, благодаря которой, собственно, и были созданы 
все теоретические и методологические предпосылки для того, что 
теперь известно как первая научная революция. Конечно, многое 
из того, что было сделано людьми, от которых часто не осталось 
даже имен, было утрачено, потеряно, забыто — по той главной причине, что социум, поглощенный насущными (или мнимо-насущными, искусственными, эфемерными) проблемами, не проявлял 
должного внимания к тому, чем заняты эти отчаянные одиночки, 
или, что еще хуже, усматривал в их изысканиях угрозу тому, что 
позиционировалось в качестве идейных основ, мировоззренческих 
принципов, духовных скреп и т.п.
Социум, как правило, не нуждался — за исключением весьма 
узкой, материально-технической сферы — в адекватной, объективно 


истинной картине мироздания, довольствуясь рамками обыденного, повседневного опыта, а за пределами этих рамок предпочитая 
пользоваться произвольными и иллюзорными религиозно-мифологическими конструкциями. Тем больше у нас сегодня причин, 
чтобы постараться по достоинству оценить усилия ученых тех минувших времен. И нужно это не просто для того, чтобы нарисовать 
возможно более точную картину того, как человечество расширяло 
и развивало свои представления о мире и о своем месте в нем (задача, разумеется, тоже ответственная и еще далекая от своего окончательного решения). Но не менее важно попробовать проникнуть 
в мир внутренних потребностей, интересов, мотивов, которые двигали этими людьми и заставляли вступать в явную или неявную 
конфронтацию с теми, кто предпочитал жизнь более простую, 
ясную, свободную от мук познания и поисков того, что скрывается 
«за грубою корою вещества». И, думается, это задача не чисто историческая, а вполне актуальная: опыт того, как боролись в прошлом 
креативные личности за право быть собой, как отстаивали они свое 
социальное реноме, остается ценным в любую эпоху, и наше время 
здесь не является исключением.
Наконец, не следует забывать о том, что деятельность эпистемологическая, направленная на постижение мира внешнего, чувственно-предметного, материального, всегда остается разновидностью 
когнитивной деятельности как таковой. Если кого-то занимают 
в данный момент или в данный период жизни преимущественно 
вопросы устроения Природы и Космоса, это еще не значит, что 
вопросы самопознания, устройства собственного Я не имеют для 
него ни смысла, ни значения. Для действительно любознательной, 
заточенной на исследование личности нет непереходимой грани 
между Я и миром, и потому раскрытие тайн Природы оказывается параллельно и способом лучше и глубже познать самого себя 
(как, впрочем, часто и наоборот). Вопрошания о том, что представляет собой Универсум, и вопрошания о цели и сути собственной 
экзистенции — это, очевидно, даже не две стороны одной медали, 
а просто разные модусы и компоненты одного и того же интеллектуального процесса. И хотя точных и окончательных ответов наш 
герой не получает ни там, ни здесь, он все равно будет продолжать 
свою работу в обоих указанных направлениях, коль скоро продолжает считать познавательную деятельность главной своей жизненной миссией.


Глава 1
НАУКА И УЧЕНЫЕ В УСЛОВИЯХ 
ПОЛИТАРИЗМА:
ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ 
И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ РЕАЛИИ
1.1. «ПОЛИТАРНОЕ ОБЩЕСТВО» («ПОЛИТАРИЗМ»): 
К ПРОИСХОЖДЕНИЮ ТЕРМИНА
XVI–XVII века — время, известное, помимо прочего, и как эпоха 
Великих географических открытий — стали временем непосредственного знакомства европейцев с великими культурами Востока, 
с Индией и Китаем, в первую очередь. Знакомились с Востоком 
не только люди, далекие от всякой науки, типа моряков, купцов, 
военных, авантюристов или просто искателей легкой наживы. Знакомились с ним и люди, в той ли иной степени склонные к теоретическим обобщениям и сознательным сравнениям между тем, 
что представляют собой (с точки зрения политического и социально-экономического строя, религии, духовной жизни, обычаев 
и т.д.) восточные страны и привычные наблюдателям страны Западной Европы. Не только свои впечатления, но и размышления, 
выводы, оценки они старались, по возможности, довести до сведения своих соотечественников, вольно или невольно провоцируя 
их на встречные критические рефлексии и медитации. Критические 
как по отношению к ставшему гораздо ближе Востоку, так и по отношению к привычным и хорошо знакомым европейским реалиям.
Одним из таких людей оказался французский врач и путешественник Франсуа Бернье (1620–1688), бывший учеником знаменитого философа Пьера Гассенди. Проведя 13 лет на Востоке, 
в основном в Индии, и побывав даже придворным медиком Аурангзеба, императора Великих Моголов, он по возвращении в Европу 
опубликовал ряд сочинений, одно из которых, а именно «История 
последних политических переворотов в государстве Великого Могола», имело весьма шумный и продолжительный успех, выдержав 
к 1833 году 29 изданий на основных языках Европы1. Помимо 
К сожалению, русский, причем сокращенный, перевод этой книги появляется лишь в ХХ веке: Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. М. — Л.: Соцэкгиз, 1936. Полный 
перевод вышел небольшим тиражом в Москве только в 2008 году.


обычной занимательности и массы фактологического материала 
в книге Бернье мы встречаем ясное указание на то, что же, собственно, отличает социально-политический строй Востока (не 
только Индии, но и также знакомых автору Персии и Турции) 
от Запада: это — то, что вся земля в этих странах является собственностью правителя1. Но такое положение, делающее правителя обладателем несметных богатств, поскольку право собственности распространяется и на сокровища земных недр, отнюдь не служит социально-политической стабильности. Спустя 
известное время очередной деспот оказывается не в состоянии 
содержать находящийся под его началом огромный управленческий и силовой аппарат, в государстве зреют смуты, приводящие к падению данного режима. Впрочем, и приходящая ему 
на смену политико-экономическая система ничем не отличается 
от прежней. Для Бернье это бесспорный признак неэффективности подобного строя и причина общего социального и духовного застоя. На таком фоне тогдашняя Европа с ее четким юридическим оформлением частной собственности на землю и разницей 
между «моим» и «твоим» смотрится куда более выигрышно.
«…Но было бы более целесообразным не только для подданных, 
но и для самого государства и государя, чтобы этот последний, как 
в наших государствах и королевствах, не являлся единственным 
собственником всех земель в государстве, чтобы у частных лиц 
было бы, как у нас, “мое” и “твое”»2, — пишет Бернье во включенной в его книгу записке к министру финансов Кольберу.
Стоит отметить, что подмеченная наблюдательным французом 
черта уже на протяжении не одного тысячелетия практически повсеместно отличала государственные образования, возникавшие 
в результате распада первобытно-родового строя, и то, что для 
Бернье выглядело как странность и аномалия, для жителей Азии, 
и не ее одной, было в порядке вещей. Китайская «Шицзин» («Книга 
песен»), отредактированная, по преданию, самим Конфуцием, т.е. 
в VI–V вв. до н.э., содержит, в частности, такую поэтическую констатацию:
1 
«…Обратите внимание на то, что Великий Могол является наследником 
всех эмиров, или великих вельмож, и мансебдаров, или маленьких эмиров, 
которые состоят у него на жалованьи, а также на то, что все земли государства, — а это имеет важные последствия, — составляют его собственность, за исключением кое-каких домов или садов, которые он позволяет 
своим подданным продавать, делить или покупать друг у друга по их усмотрению» (Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. М. — Л.: Соцэкгиз, 1936 С. 184–185).
Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. М. — Л.: Соцэкгиз, 1936 С. 201.


Широко кругом простирается небо вдали,
Но нету под небом ни пяди нецарской земли.
На всем берегу, что кругом омывает моря,
Повсюду на этой земле только слуги царя!1
В царском Вавилоне во все времена правитель оставался крупнейшим земельным собственником, постоянно заботился о расширении своих владений и увеличении таким образом своих доходов 
(делясь землями разве что с имевшими достаточно большие права 
храмами и жрецами)2. В Египте фараоны, эти цари-боги, также позиционировали себя владельцами всех земель Верхнего и Нижнего 
царств, хотя иногда им самим либо их министрам приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы подтвердить это свое право, конфисковывая или выкупая по демпинговым ценам участки, оказавшиеся по каким-либо причинам в частном владении3. Да и в самой 
Индии задолго до Моголов, описанных Бернье, все обстояло точно 
так же: «…Государь, родовитый и высокородный кшатрий, принявший помазание [на царство], становится судьей, господином, 
властелином, владыкой преступников и делает с ними, что хочет, 
и вся широкая земля становится его достоянием»4. И т.д.
По мере становления политической экономии ее понятия и законы начинают распространяться и на общества, находящиеся 
за пределами европейского континента. Так, на рубеже XVIII–
1 
Шицзин: Книга песен и гимнов / пер. с кит. А. Штукина. М., 1987. С. 185.
2 
Кленгель-Брандт Э. Древний Вавилон. Смоленск, 2001. С. 86–87.
3 
Пример такого рода действий можно найти и в Библии. Иосиф Прекрасный, находясь на посту первого министра и пользуясь тяжелым положением населения во время голода, понуждает землевладельцев в массовом 
масштабе отдавать свои земли взамен на семена, получаемые из казны, что 
превращает бывших собственников во всего лишь арендаторов, зависящих 
от произвола царской администрации. Результаты впечатляющи: «И купил 
Иосиф всю землю Египетскую для фараона, потому что продали Египтяне 
каждый свое поле, ибо голод одолевал их. И досталась земля фараону. 
И народ сделал он рабами от одного конца Египта до другого» (Быт. 47; 
20–21). Кстати, ниже уточняется, что, как и в Вавилоне, все эти мероприятия здесь не коснулись земель жрецов. Можно, наверно, согласиться 
с рассуждением Томаса Манна, что «прекрасная пятая часть» урожая 
в пользу государства — оброк, наложенный Иосифом на трудоспособное 
население царства — это не так уж и много (Манн Т. Иосиф и его братья. 
Т. 2. М.: Правда, 1987. С. 654–659). Но сам принцип, поголовно превращающий народ в государственных рабов, означает, что будущие, не столь 
дальновидные и менее гуманные администраторы, смогут увеличивать размеры этой дани так, как им заблагорассудится.
Вопросы Милинды (Милиндапаньха). М., 1989. С. 326. Данный памятник 
древнеиндийской литературы датируется рубежом II–I вв. до н.э.


Доступ онлайн
от 480 ₽
В корзину
Частному лицу
Бумажная книга
1 846 ₽
Купить
Купить в составе основной коллекции от 1 490 ₽