Из истории русского художественного перевода первой трети XX века
Покупка
Тематика:
История литературы
Издательство:
ФЛИНТА
Отв. ред.:
Жаткин Дмитрий Николаевич
Год издания: 2019
Кол-во страниц: 552
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-9765-4227-3
Артикул: 776573.01.99
В монографии рассматриваются частные вопросы истории русского художественного перевода первой трети XX века, в частности, осмыслены русские переводы произведений К. Марло, Т. Кэмпбелла, Э. Баррет-Браунинг, А. Теннисона, Д.Г. Россетти, А.Ч. Суинбёрна и др. Во второй части издания представлены текстологически выверенные публикации неизвестных и забытых переводов Шекспира, П.Б. Шелли, Т. Мура, А. Теннисона, Б. Шоу и др., созданных Е.С. Кудашевой, В.Е. Чешихиным (Ч. Ветринским), Б.В. Бером, В.И. Лебедевым-Кумачом, И.А. Аксеновым, М.К. Станюкович, В.А. Меркурьевой и др. Предназначена для лингвистов и литературоведов, может использоваться студентами филологических факультетов в качестве учебного пособия по курсам «Введение в литературоведение», «История русской литературы».
Тематика:
ББК:
УДК:
ОКСО:
- ВО - Магистратура
- 45.04.02: Лингвистика
- 46.04.01: История
- ВО - Специалитет
- 45.05.01: Перевод и переводоведение
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА ПЕРВОЙ ТРЕТИ XX ВЕКА Монография Москва Издательство «ФЛИНТА» 2019
УДК 821.161.1.0 ББК 83.03(2=411.2)6 И32 Из истории русского художественного перевода первой трети XX века : монография / отв. ред. Д.Н. Жаткин. – М. : ФЛИНТА, 2019. – 552 с. ISBN 978-5-9765-4227-3 (ФЛИНТА) В монографии рассматриваются частные вопросы истории русского художественного перевода первой трети XX века, в частности, осмыслены русские переводы произведений К. Марло, Т. Кэмпбелла, Э. Баррет-Браунинг, А. Теннисона, Д.Г. Россетти, А.Ч. Суинбёрна и др. Во второй части издания представлены текстологически выверенные публикации неизвестных и забытых переводов Шекспира, П.Б. Шелли, Т. Мура, А. Теннисона, Б. Шоу и др., созданных Е.С. Кудашевой, В.Е. Чешихиным (Ч. Ветринским), Б.В. Бером, В.И. Лебедевым-Кумачом, И.А. Аксеновым, М.К. Станюкович, В.А. Меркурьевой и др. Предназначена для лингвистов и литературоведов, может использоваться студентами филологических факультетов в качестве учебного пособия по курсам «Введение в литературоведение», «История русской литературы». УДК 821.161.1.0 ББК 83.03(2=411.2)6 Исследование осуществлено в рамках выполнения работ по гранту Российского научного фонда № 17-18-01006 «Эволюция русского поэтического перевода (XIX – начало XX века)». © Коллектив авторов, 2019 И32 ISBN 978-5-9765-4227-3 (ФЛИНТА)
ÂÎÏÐÎÑÛ ÐÓÑÑÊÎÉ ÏÅÐÅÂÎÄ×ÅÑÊÎÉ ÐÅÖÅÏÖÈÈ ÒÂÎÐ×ÅÑÒÂÀ ÇÀÐÓÁÅÆÍÛÕ ÏÈÑÀÒÅËÅÉ Â ÏÅÐÂÎÉ ÒÐÅÒÈ XX ÂÅÊÀ ВОСПРИЯТИЕ КРИСТОФЕРА МАРЛО И ЕГО ТВОРЧЕСТВА В РОССИИ НАЧАЛА XX ВЕКА В 1901 г. в московской типолитографии А.В. Васильева и Ко была издана книга И.И. Иванова «Английская драма», содержавшая общую оценку «выдающегося литературного таланта Марло, как нельзя ярче отражавшего его кипучий нравственный мир» [136, с. 24]. В частности, трагедия «Тамерлан Великий» воспринималась исследователем как «необыкновенно романтическая, стремительная история неслыханного удачника-завоевателя» [136, с. 24], в «Трагической истории доктора Фауста» отмечалось сочетание близости к народному миропониманию и признание «исследовательского духа своего времени в лице естествоиспытателя Бэкона и астронома Коперника, преобразовавшего старую науку и старый взгляд на мир» [136, с. 27]. Подчеркивая мстительность и алчность Вараввы из «Мальтийского еврея», И.И. Иванов акцентировал их как «основные черты еврейского характера», проявившиеся, впрочем, как ответ на «мстительность христианской среды», «чувство самозащиты оскорбленной личности и национальности» [136, с. 27]. Также исследователь обращал внимание на саркастическое отношение Марло к католическим монахам: в «Трагической истории доктора Фауста» Мефистофель избирает, как «наиболее приличный дьяволу», вид францисканского монаха, в «Мальтийском еврее» Варавва «легко соблазняет монахов, готовых отпустить какие угодно грехи за деньги и хороший винный погреб» [136, с. 28]. В рассуждениях об «Эдуарде II» И.И. Иванов подчеркивал, что Марло «первому удалось создать драму на национальной почве», представив читателям историческую личность Эдуарда II, «короля слабого, наивно-беспечного, способного привязываться к любимцам до забвения своего долга и опасностей для себя лично и для государства» [136, с. 29]. В результате Марло, на взгляд И.И. Иванова, оказался «первым даровитым психологом-драматургом на английской сцене», представившим характеры героев «слишком густыми красками», нарисовавшим их фигуры «выше человеческого роста», охарактеризовавшим страсти с «демоническим размахом», но при этом сохранившим
«увеличенную правду», мотивировавшим действия «не случайными внешними обстоятельствами, а сущностью духовной природы героев» [136, с. 29–30]. Создавая трагедию «с живыми характерами, с драматическим развитием действия», Марло неизменно оставался верен духу изображаемой им эпохи [см.: 168, с. 30]. В те же годы о Кристофере Марло как непосредственном предшественнике Шекспира упоминали Ю.Н. Верещагин в очерке «Драма в Англии до Шекспира», вошедшем в первую часть «Руководства к чтению избранных произведений всемирной литературы» [см.: 75, с. 187–200], и Е.В. Аничков в статье «Шекспир и елизаветинская драма», вышедшей отдельным изданием в Киеве [см.: 16]. Значительным событием стало появление в 1902 г. на русском языке в переводе В.М. Лаврова «этюда по сравнительной истории литературы» известного польского критика-субъективиста И. Матушевского «Дьявол в поэзии. История и психология фигур, олицетворяющих зло в изящной словесности всех народов и веков», в котором исследование категорий понятия сатаны сопровождается цитатой из Библии («Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Исайя, XIV, 11–15)) и своеобразным дополнением к ней, вызванным позднейшими ее интерпретациями в сочинениях Марло и других авторов, обращавшихся к образу дьявола: «К этой песне, гремящей точно звуки трубы последнего суда, со временем прибавили <…> страшное слово навеки, создавая таким образом угрюмый пролог к великолепной и потрясающей трагедии, которой древние века не знали и которая лишь спустя много, много столетий, под пером Кедмона <Кэдмона>, Марло, Мильтона, Вонделя <Йоста ван ден Вондела> и Байрона, достигла такой духовной глубины, что нашла сочувственный отзвук в человеческом сердце» [198, с. 65]. В главе, посвященной влиянию Возрождения и Реформации на изменение представлений о дьяволе, И. Матушевский сравнивал философскую драму П. Кальдерона «Волшебный маг» и «Трагическую историю доктора Фауста» Кристофера Марло, считая первое из произведений «великолепной иллюстрацией и апофеозом католической доктрины свободной воли», второе – «артистическим воплощением протестантского фатализма» [см.: 198, с. 138], что, в конечном итоге, вело к различиям в понимании характера дьявола у поэтов: «Испанский дьявол теряет всякую власть над человеком с той минуты, когда тот добровольно отдается под защиту Небес; дьявол английский не выпускает жертвы из своих когтей, несмотря на то, что она молится, стонет и верит, что “половины капельки крови Христовой достаточно для спасения души грешника”» [198, с. 139]. Сравнивая Мефистофеля из «Трагической истории доктора Фауста» и Люцифера из «Божественной комедии» Данте,
И. Матушевский констатировал отсутствие у марловского образа какихлибо атрибутов средневекового дьявола (копыт, рогов, хвоста), отметил, что явление Мефистофеля к Фаусту произошло не вследствие магических заклинаний, а потому, что последний, как и сам сатана, хулил Бога и ненавидел Христа, причем Мефистофель не просто хотел обладать душою Фауста, – он утешался тем, что видел в нем «товарища в несчастии» [198, с. 139]. Исследователь приходил к выводу, что мучения Мефистофеля имели моральную, а не физическую, как у Люцифера, основу: «Демоничность Мефистофеля проявляется не во внешнем, а во внутреннем его характере» [198, с. 139]. При всей эскизности и незаконченности марловского образа Сатаны, развитие которого усматривалось в творчестве авторов последующего времени – Дж. Мильтона и Дж.-Г. Байрона, – И. Матушевский все же считал этот образ гениальным: «Кроме введения духовных элементов, Марло поднял и облагородил характер дьявола, не изменяя при этом ни в чем его сущности. Сатана не перестал быть демоном, а в эстетическом отношении выиграл много и превратился в совершенно поэтическую фигуру» [198, с. 140]. В противовес Мефистофелю Марло, который жаждет несчастиями людей усладить свое несчастие, Сатана в «Потерянном рае» Мильтона, не имея возможности навредить Богу, вредит его творению – людям, при этом искренне жалея их [см.: 198, с. 145]. Рассматривая эволюцию образа Мефистофеля в литературе эпохи романтизма, И. Матушевский концентрировал внимание на «Фаусте» И.-В. Гете, в котором Мефистофель ничем не напоминал «демонов Марло, Мильтона и Вонделя», ибо переставал быть носителем титанических устремлений, полностью передав эту функцию человеку – Фаусту [см.: 198, с. 156]. Образ нечистого, по наблюдению И. Матушевского, изменялся вместе с трансформацией общества и человеческого сознания, сменой приоритетов и предпочтений: «Как в сатане Марло и Мильтона, так и в дьяволах Гете и Байрона чувствуется влияние эпох даровавших им жизнь: Мефистофель представляет ядовитый и жгучий критицизм французской философии, Люцифер – ее слепую и оптимистическую веру во всемогущество человеческого разума» [198, с. 179]. Несколько позже – в 1911–1912 гг. – образы Фауста и Мефистофеля в контексте народной книги о докторе Фаусте были осмыслены в исследовании А.И. Белецкого «Легенда о Фаусте в связи с историей демонологии» [см.: 43]. Упоминание Кристофера Марло в 1903 г. в одном из последних очерков известного русского публициста Н.К. Михайловского связано с напечатанной в парижском журнале «La Revue» (1903, № 18) статьей А. Ретте «Воспоминания о символизме» («Souvenirs sur le Symbolisme»), содержавшей интересные суждения о символистских тенденциях
в литературном развитии и соотносимом с ними поиске «новых схем» в драме. Н.К. Михайловский приводил мнение А. Ретте о том, что такие авторы как Поль Верлен, Катюлль Мендес, Эдгар По, наконец, Кристофер Марло, французская переделка «Трагической истории доктора Фауста» которого с успехом шла в театрах, не удовлетворяли требованиям символистов-реформаторов [208, с. 432–433]. Ф.Г. де Ла Барт в своих «Беседах по истории всеобщей литературы» (1914; первое изд. вышло в 1903 г. под названием «Беседы по истории всеобщей литературы и искусства» [см.: 109]) называл Марло «самым выдающимся из всех английских драматургов до Шекспира» [110, с. 289]. Давая краткую характеристику трагедиям Марло, Ф.Г. де Ла Барт отмечал в «Тамерлане Великом» «необыкновенные ситуации и мастерское изображение сильных страстей», слабую привязку к конкретным историческим событиям в сочетании с удачным изображением «пышного двора, окружающего азиатского деспота»; в «Трагической истории доктора Фауста» – преобладание «фантастического элемента», мотивов волхвования, вызывания духов, а также трагизм последнего акта; в «Мальтийском еврее», «прототипе «Венецианского купца» Шекспира» – мотивы жадности, корыстолюбия и мстительности при создании образа главного героя; в «Эдуарде II», «лучшей трагедии Марло», написанной на основе хроники «The Concordance of Histories» Роберта Фабиана, – «ярко очерченные характеры и мастерское изображение страстей», мотив «летаргии горести» при прорисовке последних дней жизни короля [см.: 110, с. 289–290]. Ф.Г. де Ла Барт заключал, что Марло подготовил почву для творчества Шекспира, доказав своими пьесами, что «истинный трагизм состоит не в напыщенных декламаторских речах, не в нагромождении ужасов, а в конфликте противоположных страстей» [110, с. 290]. При дальнейшем разборе произведений Шекспира исследователь вновь указывал на сильное марловское влияние в раннем творчестве великого драматурга и приводил слова Георга Брандеса о том, что это влияние, в особенности в «Тите Андронике», проявилось не столько в лингвостилевом отношении, сколько в акцентировке жестокостей и безмерных ужасов [см.: 110, с. 292; ср.: 50, с. 53]. Пятитомник Шекспира, вышедший в издательстве Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона в серии книг «Библиотека великих писателей» под редакцией С.А. Венгерова, содержал ряд статей ученых-литературоведов, посвященных анализу отдельных шекспировских произведений, но при этом содержавших упоминания и о предшественниках Шекспира. Так, в статье Ф.Ф. Зелинского «“Комедия ошибок”» Марло назван «основателем английской классической драмы», «ровесником, но в то же время предшественником и образцом Шекспира», в творчестве которого
можно усмотреть «первое интимное и внутреннее слияние» школьного придворного театра и средневековых моралите [см.: 132, с. 58]. Ф.Ф. Зелинский также обратил внимание, что в шекспировской «Комедии ошибок» есть сцена-карикатура «в духе клоунского остроумия английской драмы», подобная тому, как в «Трагической истории доктора Фауста» Марло «трагический акт героя <…> карикируется соответственным действием клоуна» [132, с. 63]. В статье Н.П. Дашкевича «“Ромео и Джульетта”» акцентировалось «влияние Марло, даровитейшего из предшественников Шекспира», которое «долго отзывалось в творчестве великого драматурга», в пример чему приводилось сходство шекспировской Джульетты и марловской Абигайль (Abigail), дочери Вараввы из «Мальтийского еврея» – им по четырнадцать лет и каждая из них названа «сладчайшим цветком на лугу Цитеры» («the sweetest flower in Cytherea’s field») [108, с. 183]. П.О. Морозов в статье «“Король Ричард Третий”» признавал, что Шекспир в своей исторической хронике, «следуя примеру Марло, сосредоточил все действие на одной центральной фигуре героя» [215, с. 333]. Л.Ю. Шепелевич, автор статьи «“Венецианский купец”», напротив, отрицал отмечавшиеся исследователями прежних лет значительные возможности влияния «Мальтийского еврея» Марло на шекспировский замысел: «<…> трагедия Марло <…> лишь в слабой степени могла повлиять на Шекспира: ни в фабуле, ни в характерах главных лиц мы не находим ни сколько-нибудь яркого сходства, ни точек соприкосновения, если не считать, что и Варавва, и Шейлок – евреи и фанатики» [365, с. 422–423; то же см.: 366, с. 77]. Также Л.Ю. Шепелевичем опровергнуто мнение, согласно которому процесс над придворным медиком королевы Елизаветы – крещеным евреем Родриго Лопесом, повешенным 7 июня 1594 г., заставил Марло в его «Мальтийском еврее» выразить нетерпимость к представителям этого народа и пристрастно воспроизвести Р. Лопеса, являющееся необоснованным, поскольку пьеса была сочинена несколькими годами ранее этого процесса [см.: 365, с. 426; то же см.: 366, с. 83]. В статье Ф.А. Брауна «“Король Генрих IV”», содержащей наблюдения относительно «прогресса в росте шекспировского гения» при сравнении «Ричарда II» или первой части «Генриха IV» с «Ричардом III», в котором многое взято у предшественников, в особенности у Марло, было отмечено превосходство Шекспира, ощутимое даже несмотря на то, что «его «Ричард II» во многих частностях художественной композиции сильно напоминает «Эдуарда II» Марло» [51, с. 123]. Е.В. Аничков в статье «“Как вам это понравится”», вслед за Г. Брандесом и Н.И. Стороженко, останавливался на известной цитате из поэмы Марло «Геро
и Леандр», которая, будучи вложенной в уста пастушки Фебэ, одной из героинь комедии Шекспира «Как вам это понравится», в полной мере характеризовала другую героиню – Розалинду, дочь изгнанного герцога [15, с. 6]; та же реминисценция отмечена и в примечаниях к тексту пьесы, составленных З.А. Венгеровой, С.А. Венгеровым, А.Г. Горнфельдом и М.Н. Розановым [252, с. 568]. Другие реминисценции указаны З.А. Венгеровой и С.А. Венгеровым в комментариях ко второй части исторической хроники «Генрих IV» и к комедии «Виндзорские проказницы»: фрагмент из «Генриха IV» «Водовозных кляч, / Одров татарских, делающих в день / С усильем тридцать верст – вдруг принимают / За цезарей или за Канибалов» является искаженной цитатой из «Тамерлана Великого» Марло, у которого не «Канибалы», а «Аннибалы» [253, с. 564]; в «Виндзорских проказницах», по мнению комментаторов, худоба одного из героев – Слендера – подчеркнута тем, что он назван собеседниками – Бардольфом и Пистолем – «бенбургским сыром» («banbury cheese»; от названия городка Банбери в графстве Оксфордшир, известного изготовлением «тощих» сыров) и Мефистофелем, что является «намеком на спутника Фауста в пьесе Марло» [253, с. 570]. Н.И. Мишеев во второй части «Очерков по истории всеобщей литературы» (1911), посвященной литературе Средних веков и эпохи Возрождения, выдвинул Марло «на первое место» среди предшественников Шекспира [209, с. 164]. Лучшим произведением писателя ученый назвал «Трагическую историю доктора Фауста», при заимствовании сюжета которой Марло «гениальным чутьем <…> угадал <…> главную черту Фауста» – его томление жаждой «настоящего положительного знания», желание проникнуть в тайны природы, что едва выражено в немецкой народной книге, а также решительное неприятие схоластики [см.: 209, с. 164]. Н.И. Мишиев видит существенное различие в трактовке образа Фауста у И.-В. Гете, герой которого «стремится к знанию ради самого знания», и у Марло, чей Фауст желает приложить знания к практике жизни, чтобы «приобрести власть над природой, сделать ее своей рабой» [209, с. 164]. Мишиев констатировал большое влияние Марло и его современника Роберта Грина на Шекспира, отметив, что именно они «указали тот путь, по которому должен был идти великий поэт, если хотел сделаться выразителем дум и чувств английского народа» [209, с. 165]. Марло упоминался и в «Чтениях по истории всеобщей литературы» (1914) И.И. Гливенко, в которых указывалось, что незадолго до Шекспира появились драматурги Джон Лилли, Кристофер Марло и Роберт Грин, которые, стремясь «придать драме более художественную организацию», вывели ее «из хаотического состояния, придали ей цельность, осмыслили
психологическими мотивами, усовершенствовали ее дикцию, словом, сделали из нее художественное произведение», что, в конечном итоге, указало то направление, по которому вскоре начало развиваться шекспировское творчество [см.: 98, с. 197]. Н.К. Бокадоров, посвятивший творчеству Марло отдельную главу в своей «Истории западноевропейской литературы XVI–XVII вв. Сервантес и Шекспир», увидевшей свет в 1913 г., утверждал невозможность обособленного существования гения Шекспира, уподобляя его «самой большой звезде в целой плеяде, в целом созвездии малых звезд», среди которых были как совсем малые звездочки (Джон Хейвуд, Джон Лилли, Томас Сэквилл, Джордж Пиль, Томас Нэш и др.), так и «более крупные звезды театрального мира» – Кристофер Марло и Бен Джонсон [см.: 48, с. 196–197]. Рассматривая биографию Марло, Н.К. Бокадоров обращался к западноевропейским мемуарным, историко-литературным и литературно-критическим материалам, целостный анализ которых приводил к мистическому восприятию загадочной личности средневековья: «Чемто страшным веет на нас из тьмы времен от этого башмачника по происхождению, студента по образованию и актера по воспитанию. Он не верил ни в Бога, ни в Христа, он любил богохульствовать, нередко утверждал, что Моисей был простой враль и Христос был достоин казни <…>, что если бы его, т. е. самого Марло, попросили создать религию, то он создал бы ее лучше Моисея и Христа» [48, с. 197–198]. Вместе с тем Н.К. Бокадоров поддерживал мнение Н.И. Стороженко о том, что объективное восприятие личности Марло осложнено преобладанием среди источников свидетельств пуритан, считавших драматурга проводником «отчаяния и крайнего отрицания», эмоционально не уравновешенным, грубым человеком с дикими нравами, одурманенным алкоголем на богемских пирушках [см.: 48, с. 200]. Однако в действительности Марло был носителем глубокого разлада души, отличавшимся «неустанной жгучей работой духа над вопросами бытия», и при этом «детищем страшного времени», эпохи Возрождения, «блестящей в грезах об идеале, страшной в действительности» [48, с. 200]. Признавая Марло личностью «драматической, более талантливой, чем все его друзья», а потому по праву занявшей первое место среди предшественников Шекспира, Н.К. Бокадоров, однако, иначе оценивал его сугубо человеческие качества: «…мы едва ли погрешим, признавши Марло скорее мрачной и темной натурой, чем светлой, скорее дикой, чем сильной, скорее разнузданной, чем глубоко постигавшей тайны бытия и знания» [48, с. 200]. В понимании исследователя Марло, наряду с Френсисом Бэконом Веруламским в XVI в. и Артуром Шопенгауэром в XIX в., принадлежал к числу людей, само
существование которых доказывает, что «не всегда поэтическое творчество в человеке соединяется с олимпийским прекраснодушием, как у Шекспира, Гете и Пушкина» [48, с. 201]. Н.К. Бокадоров сравнивал первую пьесу Марло «Тамерлан Великий», передавшую «все достоинства и недостатки могучего юношеского дарования», с масштабным полотном художника, лишенным единства места и времени, называл ее «праздником воображения в английском театре XVI столетия» [48, с. 201], обусловленным формированием у европейского зрителя представлений о неведомом таинственном мире Востока. В образе Тамерлана, главного героя трагедии, исследователь подчеркивал и характерную «печать величия», и глубокие следы сильных страстей и стремления к господству, и одаренность «гигантскими силами духа», и стремление «вырваться из этой пошлой жизни к свету, к величию, к солнцу» [48, с. 202], которые совокупно помогали избежать описания «только одной преобладающей страсти» [48, с. 203], придать правдоподобность изображению. Особо примечательными представлялись Н.К. Бокадорову сцены, описывавшие любовь Тамерлана и Зенократы, в которых проявилась искренняя убежденность Марло, что «в великой властной душе все чувства развертываются поэтичнее и грандиознее, чем у простых людей» [48, с. 204]. Отмечая определенное несовершенство пьесы, проявившееся в «мгновенной перемене действия, пышности и торжественности сцен», некоторые из которых представляли собой «лишь драматический эскиз, набросок» [48, с. 205], исследователь, однако, не мог не признать осознанного еще современниками реформаторского начала в драматургии Марло, вызвавшего «Тамерланом Великим» «переворот в театре XVI века» и искавшего «новых путей творчества и искусства»: «Он не желает снискивать расположение толпы низкими и пошлыми шутками. Он хочет провести зрителей прямо к делу, почерпнуть наслаждение в великой трагедии. Он хочет сделать их свидетелями всемирно-исторических событий, падения царств и народов. Марло отвергает условности рифмы и шутовство клоунов» [48, с. 206]. Осмысливая причины популярности марловского «Тамерлана», Н.К. Бокадоров указывал на введение в драматическое описание «чудного искреннего неподдельного лиризма» [48, с. 207], стремление представить историческую трагедию не «собранием безжизненных манекенов, бессмысленных кукол», как это было прежде, а «историко-психологическим этюдом», умение «заглянуть в психологию гениального великого человека», приведшее к тому, что пьесы Марло явились «началом психологии величия на европейской сцене» [48, с. 208]. При изображении всемирно-исторических событий Марло, «погрешая в частностях»,