Диалоги с г-ном Текстом
Покупка
Тематика:
Теория литературы
Издательство:
ФЛИНТА
Автор:
Иванюк Борис Павлович
Год издания: 2019
Кол-во страниц: 161
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-9765-4115-3
Артикул: 776347.01.99
Монография «Диалоги с г-ном Текстом» включает в себя статьи разных лет, объединенные общей установкой на осмысление литературного произведения как художественного целого. Выбор художественных произведений определялся профессиональным интересом и личной симпатией к ним автора («Арфа» и др. Г. Державина, «Парус» М. Лермонтова, «О чем ты воешь, ветр ночной?» Ф. Тютчева, «Литературные памятники» М. Сухотина, «Три дня» О. Николаевой, «Доктор Лето» М. Генделева, «Ткань. Докторская диссертация» Л. Лосева и «Дон Кихот» М. Сервантеса, «Шинель» Н. Гоголя, «Обломов» И. Гончарова, «Идиот» Ф. Достоевского). Адресуется филологической аудитории.
A monograph of "Dialogues with Mr. Text" includes articles of different years, United abouting emphasis on the understanding of a literary work as an artistic whole. The choice of artworks was determined by professional interest and personal sympathy for him the author ("Harp", etc. by G. Derzhavin, "Sail" by M. Lermontov, "What do you howl, night wind?" by F. Tyutchev, "Literary monuments" by M. Sukhotin, "Three days" by O.Nikolaeva, "Doctor Summer" by M. Gendelev, "The Fabric. Doctoral thesis" by L. Losevand "Don Quixote" by M. Cervantes, "The Overcoat" by N. Gogol, "Oblomov" by I. Gon-charov, "The Idiot" by F. Dostoevsky). Addressed philological audience.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Борис Иванюк Диалоги с г-ном Текстом Монография 2-е издание, стереотипное Москва Издательство «ФЛИНТА» 2019
УДК 82.0
ББК 83
И 18
Рецензенты:
И.А. Каргашин доктор филологических наук, профессор кафедры литературы
Калужского государственного университета им. Э.К. Циолковского;
Е.А. Балашова доктор филологических наук, профессор кафедры литературы
Калужского государственного университета им. Э.К. Циолковского;
О.К. Крамарь, кандидат филологических наук, доцент кафедры теории и истории литературы Елецкого государственного университета им. И.А. Бунина;
А.Н. Пашкуров, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Института филологии и межкультурной коммуникации им. Льва Толстого Казанского
(Приволжского) федерального университета, доктор филологических наук
Ответственный за выпуск:
О.К. Крамарь, кандидат филологических наук, доцент кафедры теории и истории литературы Елецкого государственного университета им. И.А. Бунина
Иванюк Б.П.
Диалоги с г-ном Текстом [Электронный ресурс] : монография / Б.П. Иванюк. —
2-е изд., стер. — М. : ФЛИНТА, 2019. — 161 с.
ISBN 978-5-9765-4115-3
Монография «Диалоги с г-ном Текстом» включает в себя статьи разных лет,
объединенные общей установкой на осмысление литературного произведения как художественного целого. Выбор художественных произведений определялся профессиональным интересом и личной симпатией к ним автора («Арфа» и др. Г. Державина, «Парус» М. Лермонтова, «О чем ты воешь, ветр ночной?» Ф. Тютчева, «Литературные памятники» М. Сухотина, «Три дня» О. Николаевой, «Доктор Лето» М. Генделева, «Ткань. Докторская диссертация» Л. Лосева и «Дон Кихот» М. Сервантеса,
«Шинель» Н. Гоголя, «Обломов» И. Гончарова, «Идиот» Ф. Достоевского).
Адресуется филологической аудитории.
A monograph of "Dialogues with Mr. Text" includes articles of different years,
United abouting emphasis on the understanding of a literary work as an artistic whole. The
choice of artworks was determined by professional interest and personal sympathy for him
the author ("Harp", etc. by G. Derzhavin, "Sail" by M. Lermontov, "What do you howl,
night wind?" by F. Tyutchev, "Literary monuments" by M. Sukhotin, "Three days" by
O. Nikolaeva, "Doctor Summer" by M. Gendelev, "The Fabric. Doctoral thesis" by L. Losev
and "Don Quixote" by M. Cervantes, "The Overcoat" by N. Gogol, "Oblomov" by I. Goncharov, "The Idiot" by F. Dostoevsky).
Addressed philological audience.
УДК 82.0
ББК 93
ISBN 978-5-9765-4115-3
© Иванюк Б.П., 2019
© Издательство «ФЛИНТА», 2019
И 18
МЕТАФОРА И ФИЛОЛОГИЯ ТЕКСТА Начнем с метафоры. В онтологическом измерении она представляет собой событие относительного сходства сближаемых объектов, и в этом плане обязана своему происхождению мифу, от которого она унаследовала геном всеобщих связей (О. Фрейденберг: метафора – «осколок мифа»). Метафорическое сходство сближенных объектов, подчеркнутое их несходством, имеет относительный характер. Осознание этого обусловливает реципиенту выход в сферу открытой метафорической игры с рефлектируемым объектом, шире – в околометафорическое пространство аморфного бытия, чреватого вероятностными событиями сходства разных объектов. С одной стороны, метафора отсылает к предшествующему (при наличии) опыту метафоризации объекта, а с другой, определяет потенциал еще не востребованных поэтической практикой, но вполне вероятных метафорических предикаций этого объекта. Таким образом, конкретная метафора осмысливается как в ретроспективной, так и в проспективной, в целом же – транспективной метафорической истории объекта, в которой участвует и она сама. Конечно, наивысшей метафорической валентностью обладают маркированные традицией объекты, к примеру, луна, море, роза и т.д. Множественность предикатных решений метафорического сходства объектов демонстрируют и примеры его реализованных версий в пространстве одного текста, к примеру, нанизанные, но типологически сходные сравнения у Н. Матвеевой: (о шарманке) Скрипит, как бурелом, Как флюгер, как возок, Как дерево с дуплом. (Н. Матвеева). Относительное сходство метафоризируемых объектов позволяет ввести временное измерение второго структурного компонента метафоры – предиката, конечно, не риторического, т.е. формульного, не «цехового», или кодового (к примеру, классицистические метафоры-мифемы), а тем более, не феноменального, а заимствованного (к примеру, метафоры с семой «беременность», вполне допускающей продолжение «подстановочных» к предикату объектов: РАЗДЕЛ I.
«небо будущим беременно» О. Мандельштама, «Ксюша была беременна музыкой» Е. Евтушенко и «ходит женщина, беременна очами» А. Вознесенского). Такова частичная теория метафоры, ориентированная на осмысление художественного текста. Перейдем к нему, заметив лишь, что транспективные метафоры нуждаются в словарной систематизации и инициируют разработку компаративной метафорологии. Как основной объект профессиональной рефлексии литературоведа текст представлен двумя, принятыми в научном обиходе, образами. Классический текст (к примеру, «концентрический» со смысловом центром и речевой периферией), целостность которого миметизирует мировое единство (космос), что обеспечивает правоту логоцентрического суждения о нем. И неклассический (например, постмодернистский текст, развертывающийся по своеволию «ризомы» Ж. Делѐза и Ф. Гваттари), который опосредованно отражает хаосмос и потому не претендует на имманентную смыслозавершенность, а значит, согласен на релятивистское слово о себе. Однако вряд ли стоит абсолютизировать их несходство, прежде всего, потому, что мы действительно не можем адекватным способом верифицировать ни один из них, поскольку сам текст опрокинут в бесконечность общечеловеческого, в частности, авторского сознания, которое, кстати напомнить, вступает в диалог и с традиционалистской, и с абсурдистской версиями и практикой бытия. И в этом – гносеологическое утешение агностиков, а значит, огорчение «целостников». Утешением же «целостников», и, следовательно, огорчением их оппонентов, может служить то, что сама идея мирового единства настолько неисчерпаема, что всякое интеллектуальное усилие по преодолению ее гравитационного поля остается безуспешным, и потому a priori любой тип текста воспроизводит эту идею, следовательно, является целостным. Поэтому речь может идти исключительно о методологическом «цеховом» договоре относительно образа текста, в котором заложены предпосылки для двоякого его прочтения – в традиционалистской и в постструктуралистской исследовательской парадигме. Целостность текста устойчиво связывается с традиционными категориями автора, метода, жанра и стиля, которые, будучи девальвированными постструктуралистской теорией как жизненно немотивированные, нуждаются в на
учной ревизии для соответствия современной литературе. Авторство, как известно, категория исторически изменчивая. В предложенной С. Аверинцевым частичной периодизации литературного процесса доавторская эпоха соотносится с понятием «дорефлективного традиционализма», первая стадия «цехового» авторства – с понятием «рефлективного традиционализма» [1, 3]. На этой стадии можно говорить об авторстве только в регламенте авторитета, прежде всего, жанрового стиля, и потому, к примеру, средневековый автор нередко использовал сфрагиду, акростих или иные хитроумные способы легализации своего имени. Привычная же для нас категория авторства связывается с постклассицистической эпохой, начатой «эмансипацией принципа субъективности» [1, 7], инициированной романтизмом с его «апофеозой личности» (И. Тургенев), и завершаемой постмодернизмом, объявившем в лице Р. Барта «смерть автора» [4, 384–391]. Можно говорить и о встречной авторской «воле к смерти», приобретшей хронический характер. Показательным в этом плане является признание (не без некоторого оттенка ерничества) И. Кальвино: «Как дивно бы я писал, если бы и меня не было! Если бы между чистым листом бумаги и клокотанием слов и сюжетов, обретающих форму и тающих, так и не дождавшись своего запечатления, не возникало бы это обременительное средостение, сиречь я сам! Мой слог, вкус, мои убеждения, моя самость, моя культура, мой жизненный опыт, мой склад души, мой дар, мои излюбленные приемы, – все, что делает узнаваемым мое писание, мнится мне тесной клеткой» [9, 116–117]. В этом плане можно напомнить о смене монологического автора полифоническим, о самоустранении автора во флоберовской школе письма, затем во французском «новом романе», и о других симптомах ослабления демиургической роли автора. Не случайно у Р. Барта «автор делается меньше ростом, как фигурка в самой глубине литературной "сцены"», он стал осознавать себя, скажем так, не в геоцентрической системе, а в гелиоцентрической. Остается намекнуть, что «смерть автора» является градационным продолжением ницшеанской «смерти Бога». Однако бартовская «смерть автора» скорее профанная фаза традиционного авторства. Введенное французским критиком понятие «скриптора» призвано развести биографического автора и автора, ориентированного на языковое са
мовыражение. Тем самым бартовский автор становится бессловесным, а скриптор лишается жизненной укорененности. Начнем с языкового автора. Он всегда находится на пороге «двойного бытия» слова, и в этом залог и оправдание его авторства. С одной стороны, традиционный автор с его верой в то, что «всякая жизнь начинается из центра» (О. Роден), обеспечивающей ему целостность завершенного, озабочен тем, чтобы изначальный творческий импульс эксплицировать в конечном слове, т.е. озабочен мастерством, которое призвано «довести вещь до ее собственных размеров» (М. Цветаева), в котором завершается самоидентификация предмета рефлексии и которое ведет свою родословную от античного представления о tēchne и далее – к Малларме и Кº, скептически относившихся к романтической теории гения, к «чудному мгновенью» вдохновения и вписывающихся в контекст спора о «моцарте» и «сальери», о дионисийском и аполлоновском началах творчества и т.д. С другой стороны, в традиционном авторе всегда существует его атрибутивный двойник с имплицитной установкой на исповедь языка, на востребование его собственной структуры. В этом плане следует процитировать строки из «Разговора о Данте» О. Мандельштама: «Представьте себе монумент из гранита или мрамора, который в своей символической тенденции направлен не на изображение коня или всадника, но на раскрытие внутренней структуры самого же мрамора или гранита. Другими словами, вообразите памятник из гранита, воздвигнутый в честь гранита и якобы для раскрытия его идеи…» [12, 17]. Проявляясь в ситуации текстопорождения как языковой персонаж, автор осуществляет идентификацию языка. Что же касается бартовского скриптора, у которого «нет никакого бытия до и вне письма», то он, как незаземленный Антей, обречен на языковую игру, ставшей для него единственным жизненным пространством для существования и самоусовершенствования. В отличие от традиционной функции автора быть инструментом языка писатель-скриптор, по словам самого Р. Барта, «может лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые», и в этом плане он обречен на пусть творческое, но переписывание «тотальной книги» (Г. Лейбниц), как Пьер Менар, автор Дон Кихота из одноименного рассказа Х. Л. Борхеса. В отличие от постоянного, в понимании Ю. Тыня
нова, процесса пародирования в истории литературы, подобное креативное эпигонство дает право освидетельствовать и смерть литературы. С той лишь поправкой, что смерть обоих – событие постмодернистского сознания. Классическое же сознание может воспринять его либо как чужое, как незамеченное никем падение Икара на известной картине П. Брейгеля-старшего, либо вправе возмутиться и попытаться реабилитировать и автора, и литературу, напомнив об их избранническом характере в прошлом. Но самая главная претензия, которую можно предъявить бартовскому писателю-скриптору, то, что он находится вне стиля, смерть которого, по сути, тоже объявлена постструктуралистской критикой. Однако именно в нем сублимируются все ипостаси авторства. В своем стилевом назначении языковой автор переживает творческую причастность языку, обретает в нем, если не утешение, то, по крайней мере, свободу и смысл – ценности, неведомые реальному, но деперсонифицированному скриптору, для которого язык есть только высказанное, но отнюдь не невысказанное. Горизонт существования онтологически не укорененного писателяскриптора ограничен сферой «письма», являющегося для него основным предметом игровой рефлексии. Поэтому он как «дитя слова» (А. Мердок) не обременен в отличие от автора, причастного, с одной стороны, бытию, а с другой, – языку, заботой о преодолении их постмифологического дуализма в событии их резонансного единства, заботой, в которой, очевидно, и заключается суть традиционного авторства. Тем не менее, фигура писателя-скриптора оказывается не только знаковой для современной литературной ситуации, но и функционально полезной, поскольку спровоцированный ею окончательный развод бытия и «письма» позволяет провести вневременную демаркацию между классическим и неклассическим в литературе. И, наконец, о биографическом авторе, которому в первую очередь досталось от Р. Барта. Мотив его полемики с «критикой классического толка», с теми, кого К. Баллмер называет «учеными накрахмаленного университетского материализма» [3, 30], вполне ясен. В нем просматривается ставшая уже привычной внутринациональная идиосинкразия в отношении к биографическому методу И. Тэна. Но опять же Р. Барт не признает того, что биографический ав
тор является воплощением, может быть, и случайным, одного из своих виртуальных двойников. Приведем несколько авторских показаний. Так, в письме к М. Цветаевой от 1 июля 1926 года Б. Пастернак пишет: «Боже, до чего я люблю всѐ, чем не был и не буду, и как мне грустно, что я это я. <…> И смерти я страшусь только оттого, что умру я, не успев побывать всеми другими» [14, 371]. Еще одно. М. Кундера: «Герои моего романа – мои собственные возможности, которым не дано было осуществиться» [11, 246]. И еще одно. П. Валери: «То, что в человеке наиболее истинно, то, в чем он больше всего является Самим Собой, есть его возможное – которое его история вскрывает лишь выборочно. То, что с ним происходит, может не выявить в нем того, чего он сам о себе не знает» [6, 88]. В этой биографической относительности автора заложено, на наш взгляд, экзистенциальное обоснование его стиля, и завершающего автора как событие бытия-языка, и размыкающего его в виртуальный контекст бытия и языка. О методе. Метод как генетически обусловленный мифом способ воспроизведения всеобщих связей во всех своих ипостасях – родовой, исторической, субъектной («цеховой» и авторской) – характеризуется относительностью, соответствующей постмифологическому художественному сознанию. Остановимся на авторском модусе репродукции всеединства. Относительность авторского метода проявляется в следующем. Во-первых, в самом акте выбора объекта рефлексии, которому следует придавать событийное значение, поскольку он не случайность, но реализованная авторская установка, обусловленная его мирообразом, а также разными вторичными факторами. Относительность же выбора заключается не только в самом объекте рефлексии, ставшем эксплицитным символом авторского сознания, но и в том, что осталось невостребованным, что, как аристотелевская материя-возможность, пребывает в состоянии онтологического покоя и субстанциальной неразличимости. В «первом приближении» метод и можно определить в границах этого выбора. Относительный характер метода проявляется, во-вторых, в символизации предмета рефлексии. Будучи извлеченным из привычного множества и контекстов и вовлеченным в субъектное сознание, он оказывается в силовом поле всеобщих связей авторского мирообраза, и в этом новом, инаковом континууме
обретает иное содержание и иной смысл. Интровертное рефлектирование объекта предполагает обогащение его новыми отношениями и контекстами, которые в сравнении с его прошлым существованием представляются случайными и непредсказуемыми, но в реальности авторского сознания с его собственными детерминантами – вероятностными, оналиченными и сопереживаемыми. Однако в иных условиях или в горизонте другого авторского сознания объект мог бы приобрести и другие предметные свойства и признаки. Литературоведческое сравнение авторизованного объекта с его «прототипом» выявляет степень и характер происшедшей метаморфозы, т.е. содержание метода, а с его вариативными двойниками – относительность метода, его специфичность. [Для умозрительного удобства можно подсказать образ раковины в мировой поэзии ХХ века: «Раковина» Р. Дарио (Никарагуа), «Морская раковина» Д. Пагиса (Израиль), «Раковина» Д. Стивенса (Ирландия), «Раковина» О. Мандельштама, «Раковина» В. Шаламова, «Волны бегут, белый песок лаская…» Н. Матвеевой и т.д.]. О жанре. Возникший в ситуации парадигматического перехода от мифологического сознания к рефлективному и принявший от архаического ритуала ответственность за традиционализацию человеческой жизни, жанр сохраняет это свое, генетически обусловленное, предназначение и в онтогенезе произведения. Его сверхзадача как «формы видения и понимания… действительности» [13, 420] заключается в соотнесении объекта рефлексии с общей, «роевой» жизнью мирового или национального коллектива для проявки и культивирования в нем профильного, родового, узнаваемого, тем самым как бы приуготовляя его для возврата самой действительности, но уже в типологизированном виде. Это преобразование объекта в жанровое событие также носит относительный характер, поскольку связано с соответствующим выбором конкретной жанровой формы существования объекта, исключающим, но актуализируемым иные как его вариативные возможности. Если говорить о классическом периоде жизни жанра, периоде «рефлективного традиционализма» (С. Аверинцев), то эти возможности регламентировались жанровой системой. Постклассицистический же период с его практической модернизацией жанра и установкой на жанровый синтез, призванный заменить жанровую систему, а тем более постмодернизм с его игровой манипуляцией классическими формами, выработал осо
бые отношения к самому жанровому выбору. Можно, не используя потенциал ни одной из известных жанровых матриц, сохранить опосредованную причастность жанровой традиции, а именно, продемонстрировать авторские возможности жанровой памяти, например, в жанровой аллюзии или жанровом пастише. Но в любом случае, даже если автор соблюдает нейтралитет к жанровой традиции и вполне обходится методом и стилем для авторизированного существования рефлектируемого объекта, литературовед в предлагаемых обстоятельствах целостного анализа текста обязан произвести мнемоническую актуализацию всей литературной геносферы для осознания этого факта, для осознания непосредственной (классической) или опосредованной (неклассической) относительности жанрового выбора. О стиле. Литературоведческие определения стиля, основанные на понимании его как способа осуществления выразительного единства текста, избегают, как правило, такой его атрибуции, как относительность. Основная функция стиля исчерпывается его центростремительными усилиями по обеспечению этого единства. Но при стилистическом анализе произведения литературоведу следует учитывать и центробежный вектор, ориентированный на выход в сферу иных возможностей стилевой сублимации рефлектируемого объекта, в сферу латентного языка. Только при таких условиях становится понятной третья авторская задача – трансформация этого объекта в языковое событие. Для ее решения автору необходимо актуализировать все бытие языка и найти собственный модус языковой экспликации объекта, концептуализированного методом и жанром. В этом плане тютчевское «мысль изреченная есть ложь» не столько о невозможности энтелехийного воплощения мысли в слове, не столько о «ртутной» сущности поэтического первотолчка, поддающейся случайной вербализации, но о том, что всякое высказывание – только одна из оналиченных версий всеобщего семантического молчания. В продолжении разговора о тексте обратимся к проблеме его восприятия, предварительно описав метафору в плане ее порождения. Ее структура состоит из предмета рефлексии, предиката, т.е. объекта, с которым соотносится предмет, и аргумента, мотивирующего «сходство несходного» (В. Шкловский) между ними. Структура в процессе практического метафорообразования играет