Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Память: поле битвы или поле жатвы?

Покупка
Артикул: 775787.01.99
Доступ онлайн
420 ₽
В корзину
ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
Активные споры ученых вокруг легитимности понятия «коллективная память» закончились не консенсусом или компромиссом, а естественным размежеванием между теми, кто не признает такого «способа упаковки» прошлого, и теми, для кого коллективная память как культурная практика и предмет исследования существует. После такого разделения для вторых пришло время сосредоточить внимание на деталях и противоречиях конкретных ситуаций работы памяти, представляющих помимо сугубо познавательного или академического интереса возможность через отношение к прошлому изучать самих себя — сегодняшних и помнящих. Память можно рассматривать как механизм — тогда главным объектом исследования станут усилия по конструированию ее и манипулированию ею различными мемориальными группами. Память можно рассматривать как организм — тогда акцент в анализе переносится на то, как проявляется память, реализуясь в «низовых» практиках. Хотя конструктивистский подход ориентируется на универсальность, а имманентный — выявляет культурную специфичность, изучение памяти и с той и с другой точки зрения показывает, что в реальности разнонаправленные, казалось бы, усилия влияют друг на друга, однако способы и результаты их взаимодействия часто оказываются неожиданными. Память конкретна и изменчива, попытка описать ее наличное состояние всегда будет неполной и запаздывающей. Тем не менее данная книга пытается хотя бы отчасти зафиксировать координаты того мнемонического ландшафта, который существует здесь и сейчас — в России 10-х годов XXI века.
Еремеева, С. А. Память: поле битвы или поле жатвы? : монография / С. А. Еремеева. - Москва : Дело (РАНХиГС), 2021. - 360 с. - ISBN 978-5-85006-273-6. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/1861779 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
С. А. Еремеева
Память:
поле битвы
или поле жатвы?
| И  ДЕЛО |
Москва | 2021


УДК 94(41/99)
ББК 63.3(2)6
         Е70
Е70
Еремеева, С.А.
Память: поле битвы или поле жатвы? / С.А. Еремеева. — ​Москва: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. — 360 с. — ISBN 978-5-85006-273-6
Активные споры ученых вокруг легитимности понятия «коллективная память» закончились не консенсусом или компромиссом, а  естественным 
размежеванием между теми, кто не признает такого «способа упаковки» 
прошлого, и теми, для кого коллективная память как культурная практика 
и предмет исследования существует. После такого разделения для вторых 
пришло время сосредоточить внимание на деталях и противоречиях конкретных ситуаций работы памяти, представляющих помимо сугубо познавательного или академического интереса возможность через отношение 
к прошлому изучать самих себя — ​сегодняшних и помнящих.
Память можно рассматривать как механизм — ​тогда главным объектом 
исследования станут усилия по конструированию ее и манипулированию 
ею различными мемориальными группами. Память можно рассматривать 
как организм — ​тогда акцент в анализе переносится на то, как проявляется память, реализуясь в  «низовых» практиках. Хотя конструктивистский 
подход ориентируется на универсальность, а  имманентный — ​выявляет 
культурную специфичность, изучение памяти и с той и с другой точки зрения показывает, что в реальности разнонаправленные, казалось бы, усилия 
влияют друг на друга, однако способы и результаты их взаимодействия часто оказываются неожиданными.
Память конкретна и изменчива, попытка описать ее наличное состояние всегда будет неполной и запаздывающей. Тем не менее данная книга 
пытается хотя бы отчасти зафиксировать координаты того мнемонического ландшафта, который существует здесь и сейчас — ​в России 10-х годов XXI века.
ISBN 978-5-85006-273-6
УДК 94(41/99)
ББК 63.3(2)6
© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства
и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2021



Оглавление






Вместо введения.......................................5
Глава 1. Годное прошлое: возможны варианты............9
       Инфраструктура влияния .......................14
       Проектирование гетеротопий ...................25
       Воины духовной брани .........................49
       (Ре)конструкция традиции и истории ...........68
       Зона рассеяния ...............................77
       У каждого своя война. Три памятника жертвам репрессий ...........................108
Глава 2. Жизнь побеждает смерть неизвестным способом.........................127
       Не-памятники. Реанимация ....................130
       Муравьиный труд..............................145
       Вне повестки.................................163
       Воля вспомнить...............................184
       Поколение пост-пост- ........................205
       Навечно неизвестный: смерть после смерти.....224
Глава 3. Боль, которую больно терять ...............251
       Кэтрин Мерридейл: специфика/структуры советского опыта ....... 253
       Поли Джонс: обреченные на травму.............283
       Алейда Ассман: трудности перевода    ........294
       Бои за теорию................................325
Победителей не будет. Вместо заключения.............338
Список литературы...................................349
Аустерлиц все продолжал в тот день говорить 
о следах, которые оставляет боль в истории, испещренной, как он утверждал, бесчисленными, 
еле видимыми линиями.
В. Г. Зебальд. Аустерлиц


Вместо введения
Введение придает работе респектабельность. Появившееся за последние тридцать лет огромное 
количество книг в  области (формировавшейся по мере их появления) memory studies сделало необходимым расстановку опознавательных 
знаков, свидетельствующих о  теоретической 
подкованности, методологической мудрости 
и чистоте намерений автора. Часто это занятие 
оказывается настолько увлекательным, что заставляет усомниться в самой реальности предмета ну или, по крайней мере, делает ее относительно неважной.
За несколько десятилетий споров сторонники «правильного» подхода к прошлому (история 
или память?) размежевались, миссионерская деятельность стала бессмысленна, рекрутство сопоставимо. Стало понятно, что история — ​практика 
интеллектуальная, а память скорее социокультурная и  предполагают они разные способы 
выстраивания отношений с  прошлым, разные 
способы «упаковки» прошлого. Сравнивать их 
не стоит и из-за разницы социальной природы, 
и из-за разности действующих субъектов, способов действия, цели и смысла, что не избавляет их 
от ревности по отношению друг к другу, тем более что возможны системы аргументации, в которых то история оказывается лишь частным 
случаем памяти, то память оказывается предметом изучения истории.
В своей книге я исхожу из одной очевидности: 
человек — ​существо помнящее, существование 


для него не ограничивается здесь и сейчас, оно всегда в длении, а не в точке, и сам он существует во временном континууме даже тогда, когда не задумывается об этом. Этот «воздушный пузырь» прошлого у разных людей имеет различную 
величину, но, как правило, он выходит за временные границы собственной жизни, у одних расширяясь до жизни близких, у других простираясь до времен сотворения мира. Но 
стенки пузыря проникаемы, они не только изолируют, но 
и связывают. «Хальбвакс понимает память и как точку встречи индивидуальных сознаний. Социальность памяти поэтому не столько главный модус ее функционирования, сколько 
следствие того, что люди — ​социальные, говорящие существа. 
Поскольку коллектив — ​результат взаимного влияния составляющих его индивидов, память тоже результат интеракции 
индивидов и коллективна прежде всего в этом смысле» 1.
Эти неспецифические и часто нерефлексируемые отношения с прошлым и были проблематизированы в memory 
studies. В отличие от относительно универсальной (в пределах культур западного типа) истории память оказалась более культурно укорененной, что поставило вопрос об общих 
подходах к ее изучению. В России ситуация усугубилась некоторыми особенностями образования: людей, знакомых с такой формой работы с прошлым, как история, здесь просто 
мало. Не было представления об истории как о дисциплине (даже не в смысле характерного для СССР понимания ее 
как идеологической дисциплины, а скорее как определенной дисциплины ума) со своим инструментарием, критикой, 
критериями. Если в начале ХХ века этому препятствовал низкий уровень грамотности населения (6% детей получали образование в гимназиях и реальных училищах), то, повышая 
этот самый уровень, большевики одновременно упразднили историю в школах и вузах: между декретом СНК РСФСР 
от 19 ноября 1920 года «О реорганизации преподавания общественных наук в  высших учебных заведениях РСФСР» 2 
 1	  Трубина Е. Учась вспоминать: векторы исследований памяти // Власть времени: социальные границы памяти / под ред. В. Н. Ярской и  Е. Р. Ярской-Смирновой. М., 2011. С. 33.
 2	  О реорганизации преподавания общественных наук в высших учебных заведениях РСФСР. https://www.lawmix.ru/zakonodatelstvo/2576658.


Вместо введения
и постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 16 мая 1934 года 
«О преподавании гражданской истории в школах СССР» 3 выросло первое массово грамотное поколение, не имевшее 
представления о науке истории. Ну и параллельно шло уничтожение части людей, такое представление имевших. Формирование представления об истории (не о прошлом вообще, 
а об истории как науке, изучающей это прошлое) происходит 
(с переменным успехом) в рамках полной средней школы, 
введение которой отмечено Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 1972 года «О завершении перехода 
ко всеобщему среднему образованию молодежи и дальнейшем развитии общеобразовательной школы» 4. То есть значительная часть населения России старше 60 лет имеет об истории весьма смутные представления, даже если исходить из 
идеальных представлений о школе. Но это не значит, что они 
отказываются от прошлого. Просто отношения с ним выстраиваются в другой парадигме. Историческая стратегия обращения с прошлым — ​аналитическая, но существуют и другие, 
например этическая или политическая. Знание истории легко замеряется (тестируется), присутствие в памяти определяется по наличию боли.
Задача данной книги — ​зафиксировать некоторые моменты состояний памяти как динамической структуры отношений с прошлым в совершенно определенной сегодняшней 
культурной и политической российской ситуации (что само 
по себе задача утопическая — ​приблизительно как получить 
изображение отдельных мест среза потока воды).
Общая память имеет свои ландшафты. Понимая невозможность структурного и полного описания этого ландшафта, я описываю отдельные, на мой взгляд, значимые процессы, 
внутри которых функционирует память. В первой главе собраны те из них, которые существуют в пространстве конструктивистской точки зрения на память; они составляют значительную часть нашей сегодняшней реальности, материализуясь 
 3	  О преподавании гражданской истории в школах СССР. http://www.libussr.
ru/doc_ussr/ussr_3989.htm.
 4	  О завершении перехода ко всеобщему среднему образованию молодежи 
и дальнейшем развитии общеобразовательной школы. http://docs2.cntd.ru/
document/765709294.


порой в совершенно однозначных и наивных попытках декретировать отношение к прошлому. Таким процессам соответствует вполне сложившееся поле актуальных исследований с понятными источниками и инструментами. Это своего 
рода взгляд с высоты, сверху вниз. Вторая глава скорее натуралистическая по подходу: я пытаюсь увидеть моменты, 
в которых отношения с прошлым оказываются не предметом 
спекуляций и манипуляций, а самой сущностью действий. 
Это скорее не я-память, а меня-память, попытка поймать 
взгляд изнутри. Третья глава касается проблем исследования памяти как критического дистанцированного взгляда, 
ищущего возможности понимания.
Сторонники легитимного существования памяти ведут 
споры о ее характеристиках и видах, дискутируя о разнице в определениях памяти как коллективной, социальной, 
исторической, культурной, коммуникативной и т. д. В той или 
иной ситуации эти определения оказываются работающими, но я стараюсь их избегать просто потому, что необходимое тогда описание контекста и точки зрения, с которой возможно корректное использования их, всегда уводит разговор 
в сторону теории, что не является моей задачей в данном 
случае. Я говорю о (коллективной) памяти как о своеобразном способе выстраивания отношения с прошлым — ​такая 
степень обобщения в данном случае вполне работает.
Внимание к  памяти не в  ретроспективе, а  в  непосредственном ее существовании сталкивается с трудностями фиксации динамического процесса: даже простое описание его 
тут же становится устаревшим. Но эта невыполнимая задача все же требует постоянного выполнения хотя бы потому, 
что имеет практическое измерение, связанное с ответом на 
вопрос: до какой степени возможно воздействие на коллективную память и, соответственно, насколько далеко простираются пределы конструирования памяти?
После респектабельного введения часто следует книга-результат, ориентированная на истину. Это не тот случай. Это, 
я надеюсь, книга-процесс, обсуждающая ситуацию и открытая для коррекции.
Когда автору не удается приобщиться к респектабельности, введение играет роль алиби. Что я и попыталась сделать.


Глава 1. Годное прошлое:
возможны варианты
Имя Сталина я услышала из-под стола. Каждый 
большой праздник (не важно, государственный или 
семейный) родственники собиралась за казавшимся мне в детстве огромным бабушкиным столом 
(стол был бабушкиным даже при жизни дедушки, так повелось). Место этого стола было часах в трех-четырех езды для всех участников застолья, поездка часто растягивалась на два дня, 
но не то что жаловаться — ​думать об этом как 
о неудобстве никому в голову не приходило. Сам 
стол на  протяжении, наверное, лет двадцати 
моей памяти (где-то до середины 80-х) был изобилен и неизменен. Все самое вкусное копилось общими усилиями к очередному сбору.
Дети, быстро объевшись, обычно спускались 
на пол и на этом подстольном этаже занимались 
своими делами, оставаясь тем не менее в общем 
пространстве разговоров взрослых. И вот оттуда в начале 70-х я, старшая среди внуков, уловила вдруг разыгравшиеся наверху страсти. Из-под 
стола я услышала спор о том, шли ли солдаты 
в  бой с  именем Сталина. Потом кто-то ушел, 
громко хлопнув дверью.
Спустя почти полвека я успела спросить моих 
80-летних теток, не помнят ли они эту историю. 
Не помнили, но реконструировать оказалось несложно. Видимо, такие разговоры случались не раз.
За столом было трое прошедших войну. У каждого она была своя.


Мой дедушка, харизматик и  умница, не  был призван 
на фронт, в 1941-м перед ним была поставлена другая задача — ​он отвечал за минирование частично эвакуированной фабрики, которую следовало взорвать при приближении немцев. 
После чего дед должен был уйти в партизаны. До конца своих 
дней одна моя тетка, которой в 41-м было пять лет, помнила запах висевшего возле двери тулупа, выданного на этот случай. А другая тетка, тогда трехлетняя, рассказывала про свой 
страх, когда она, проснувшись ночью, обнаружила в доме неизвестного мужика — ​дед, рано облысевший, в парике и с накладной бородой пришел проведать семью.
От деда сохранились бравые фотографии с красивыми женщинами в военной форме и трофейными машинами, датированные 45-м. Согласно семейной легенде, он был комендантом 
одного из районов Берлина; когда в начале 90-х я перебирала 
случайные документы в опустевшей квартире, готовой к продаже, я наткнулась на военный билет, где было написано, что 
он был интендантом. Оставшаяся к тому времени в живых 
одна моя тетка на вопрос: «Что он там делал», — ​сурово сказала: «Мародерствовал». На мой изумленный взгляд пояснила: 
демонтировал оборудование немецких фабрик для отправки 
в Россию. Это он, не бывший на фронте, рассказывал про солдат, с именем Сталина на устах идущих в бой.
Вторым участником давнего разговора был бабушкин брат, 
дядя Миня. Большой красивый мужчина. Его фрагментированная военная история дошла до меня похожей на голливудский 
сюжет. Он мечтал быть военным, в 18 лет, осенью 1940-го, 
пошел учиться в артиллерийское училище в Серпухове, которое летом 1941-го целиком было отправлено на фронт. Быстро попал в окружение и плен, должен был быть расстрелян, 
но тут в горизонте его судьбы появилась простая русская баба 
(в семейной хронике — ​Маруся-партизанка), которая устроила подкоп под тот сарай, где сидели пленные, и накануне исполнения приговора вызволила его. Дальше они вместе воюют 
в партизанском отряде Ковпака, попадают в плен теперь уже 
вдвоем, но, не будучи опознаны как партизаны, направляются в Германию на принудительные работы. После войны «партизанка Маруся» с ребенком, родившимся на Эльбе, и с запиской от дяди Мини появляется в его доме, где больше пяти 


Доступ онлайн
420 ₽
В корзину