Та самая Россия: Пейзажи и портреты
Пейзажи и портреты
Покупка
Основная коллекция
Тематика:
История. Исторические науки
Издательство:
Логос
Автор:
Яковлев Сергей Ананьевич
Год издания: 2020
Кол-во страниц: 228
Дополнительно
Вид издания:
Научно-популярная литература
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-98704-239-9
Артикул: 090941.02.99
Книга Сергея Яковлева рассматривает новейшую историю нашего отечества с новых, порой неожиданных точек зрения. В ней собраны заметки о русской провинции, об испытаниях, выпавших на долю населения страны на рубеже XX — XXI столетий, о светлых талантливых людях, олицетворяющих живой дух и совесть народа. Все вошедшие сюда очерки, статьи и беседы известного прозаика и литературоведа ранее публиковались в периодике — «Литературной газете», «Литературной России», «Общей газете», журналах «Нева», «Персона», «Родина», «Свободная мысль» и других изданиях. Написаны они, казалось бы, по разным поводам. Однако переклички мыслей и образов, единая глубоко личная интонация и, главное, всюду постоянно ощущаемый автором нерв сегодняшнего дня делают эту книгу особенно содержательной и неповторимой. Из нее вырастает подзабытый образ России — страны одаренных думающих людей, умеющих сочетать культурную самобытность с идеалами гуманизма и демократии.
Для широкого круга читателей.
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
Сергей Яковлев
Автор сердечно признателен Заслуженному деятелю науки Российской Федерации, доктору технических наук, профессору ИГОРЮ НИКОЛАЕВИЧУ СИНИЦЫНУ, благодаря дружеской поддержке которого стал возможен выход этой книги
Сергей Яковлев Пейзажи и портреты Москва • Логос • 2020
УДК 94 (470+571)
ББК 71.1
Книга Сергея Яковлева рассматривает новейшую историю нашего отечества с новых, порой неожиданных точек зрения. В ней собраны заметки о
русской провинции, об испытаниях, выпавших на долю населения страны
на рубеже XX — XXI столетий, о светлых талантливых людях, олицетворяющих живой дух и совесть народа. Все вошедшие сюда очерки, статьи
и беседы известного прозаика и литературоведа ранее публиковались в
периодике — «Литературной газете», «Литературной России», «Общей
газете», журналах «Нева», «Персона», «Родина», «Свободная мысль»
и других изданиях. Написаны они, казалось бы, по разным поводам.
Однако переклички мыслей и образов, единая глубоко личная интонация
и, главное, всюду постоянно ощущаемый автором нерв сегодняшнего дня
делают эту книгу особенно содержательной и неповторимой. Из нее вырастает подзабытый образ России — страны одаренных думающих людей, умеющих сочетать культурную самобытность с идеалами гуманизма
и демократии.
Для широкого круга читателей.
Яковлев С. А.
IBSN 9785987042399
УДК 94 (470+571)
ISBN 9785987042399
Та самая Россия: Пейзажи и портреты.—
М.: Логос, 2020. — 228 с.
Я 44
ББК 71.1
Я 44
© Яковлев С. А., 2020
© Логос, оформление, 2020
СОДЕРЖАНИЕ Раннее взросление. Вместо предисловия .............................. 6 Деревенское кладбище .........................................................12 Простые люди ..................................................................... 27 Враждебная территория....................................................... 40 Чужие камни ....................................................................... 50 Интеллигенция и революция. О приступах тошноты, гражданском обществе и школьных сочинениях .............. 63 Демократия и русская литература: прерванная традиция ..... 75 ПОРТРЕТЫ Родина живущих здесь. Игорь Дедков и Кострома........... 96 Человек на фоне. О дневниках Игоря Дедкова ................. 107 Демократическая трагедия. Сергей Залыгин в «Новом мире».................................................................... 115 Терпение свободы. Труды и дни Владимира Леоновича.... 128 «Когданибудь, в невероятный год…» Лицом к лицу с поэтом.......................................................................... 136 «Без песен мы не люди, не русские». Беседа с песнотворцем Александром Васиным .......................... 144 «Совесть — чувство революционное». Беседа с писателем Михаилом Кураевым ................................... 156 Литература, за которую не стыдно. Беседа с издателем Геннадием Сапроновым ................................................. 175 Победитель мифов. Историософия Льва Аннинского...... 187 Волшебный круг. Материалы к одной биографии ........... 193 Голос, или Вымечтанный Битов ......................................... 205 Одна из родаплемени. Вместо послесловия ................... 220
РАННЕЕ ВЗРОСЛЕНИЕ Вместо предисловия В юности я завидовал Пушкину. Когда Александру Сергеевичу было какихнибудь 23 года, он наставлял своего младшего брата Леву при вступлении его в свет: «Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности…» В пушкинском письме содержалось много и других умных и полезных правил, которые, как замечал поэт, были приобретены им самим «ценой горького опыта». Меня поражала мудрость человека, который прожил еще так мало и не мог, по меркам моего инфантильного поколения, обладать ни опытом, ни зрелостью, ни, наконец, правом для столь решительных самостоятельных житейских выводов. Я рос в эпоху, когда излишняя самостоятельность в чем бы то ни было выглядела качеством предосудительным, если не опасным, а для успешного и безмятежного существования надлежало всего лишь следовать наставлениям старших товарищей и повторять чужие фразы. Пушкин был один на всю Россию, но, если задуматься, за ним вставал длинный ряд других, кто в свои двадцать с чемто лет успевали совершить массу дел и прославиться в веках незаурядными умом и талантом. Это и убитый в 27 Лермонтов, и проживший всего четверть века Добролюбов, и, того пуще, Федор Васильев, чьи бесконечно печальные и полные надежд «Оттепели» наравне с иконами украшали горницы моих прадедов и будут, надеюсь, учить понимать и любить Россию моих правнуков, — гениальный Васильев, написавший лучшее до 21, а в 23 сгоревший от чахотки… Для всех них как будто не существовало нижнего возрастного предела. Так что раннее взросление оказывалось свойством скорее эпохи, нежели отдельной личности, и эпоха эта, вызывав
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ шая удивление и зависть, длилась в России многие десятилетия, весь девятнадцатый век и еще кусок двадцатого. В себе, в своих сверстниках я этой способности уже не находил, и както не задумываясь переносил скептицизм по отношению к своему поколению («семидесятникам») на всех, кто жил в то время рядом со мной, — в том числе на близких, на поколение родителей. Золотой век раннего взросления обрывался для меня, предположительно, с приходом и упрочением ненавистного «тоталитаризма», превратившего людей в пресловутые стертые пятаки. Однажды мама, разбирая в верхнем ящике комода старые письма (дело было в конце 1980х), вынула листок из пожелтевшей пачки, хранившейся отдельно в потертой сумочке, и, поколебавшись, показала мне. Я взялся читать его довольно равнодушно; отдаленно знакомый округлый почерк и провинциальностаромодный тон не сулили чегото такого, что могло бы взорвать мои унылые представления о серой жизни советских поколений и несчастной нашей социалистической беспородности. «С Новым годом, дорогая сестрица! Шлю свой горячий привет и желаю всего наилучшего. Особенно ребятам — ведь это их лучший праздник. А болеть им вовсе не советую, изза этой штуки я сам проклял трижды свое место на земле и никому более не завидую, чем здоровому роду человеческому…» Письмо было датировано 19 декабря 1941 года. У моей мамы, рожденной в 1914 году, были сестра и четыре брата. Старший, Сережа, родился двумя годами раньше; Миша — в 1918; третий, Витя — в 1925. От негото и было письмо. (Четвертый брат, Юрий, был в ту пору еще ребенком.) Писал 16летний Витя сестре, жившей своей семьей далеко от родного дома и успевшей к началу войны обзавестись четырьмя детьми, мал мала меньше. «Исполняю твою просьбу (и вместе с тем свою обязанность), но прошу не писать домой до тех пор, пока не напишут они сами, а это не скоро должно случиться, — ибо другие родные знают раньше меня, а Сержик перехватил письмо, подтверждающее то же самое.
Не знаю, можно ли разубедить в том, что знаю, что явно возможно и во что невольно приходится верить». Младший брат собирается посвятить сестру в какуюто семейную тайну и просит не сообщать о ней родителям, с которыми живет вместе. Гдето там, поблизости от родителей, и старший, Сергей, — он тоже в заговоре. «1 сентября я был в Иванове. Приезжал справиться насчет учения и случайно зашел к тете Мане. Она спрашивала о Михаиле — не писал ли он чего; о доме и вообще интересовалась многим. Потом вдруг выдала себя слезой. Я спросил, почему это, на что она мне ответила, что второй день плачет о Михаиле. Узнала она от соседки со двора, чей сын служил вместе с братом. Хотел ехать уже домой, расшиб все свои мечты и надежды и отдался целиком горю». Мечта была — выучиться на художника, как два старших брата. Все трое были необычайно одарены от природы, унаследовав способности своего дедушки, талантливого гравера. Миша весной 41го как раз окончил пятигодичное Ивановское художественное училище и был призван на военные сборы. Сначала находился в Ярославле, потом в НароФоминске под Москвой. В конце мая писал сестре: «Сейчас стоим лагерем. Простоим ли здесь спокойно лето? Сказать трудно. Если все будет похорошему, то осенью на зимние квартиры поедем уже не в Ярославль, а в Москву, что тоже неплохо бы. Ну да вперед загадывать нам нельзя…» На фронт он попал в первые же дни войны, и с тех пор никто не имел от него никаких известий. «Тетя Маня не пустила и уговорила переночевать. Я остался, а утром другого дня взял адрес того товарища, что находился с ним, и уехал домой. Дома не сказал, намекал и в то же время не переставал вселять маме надежды, и сказал ей, что можно узнать точно от товарища, который лежит в госпитале. Послал письмо и ждал ответа, который мог бы меня избавить от горестного признания. Не сказал в первую неделю, а во вторую счел за ненужное, за лишнее, за источник бес
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ конечных слез, а ответа все не было. Через полмесяца поехал учиться, несмотря на несоветы всех, и тогда только мне письмо было Сержиком отдано. Он, оказывается, держал его дня три и, отдавая, разделил мое мнение — молчать. Чтобы не переспрашивала ты, Нюра (мою маму, Анну Ивановну, домашние звали Нюрой. — С.Я.), и не была в сомненьи, пишу его целиком: «8.9.41 года. Добрый день уважаемые родители и родные погибшего Красного воина в борьбе с немецким фашизмом. Получивши Ваше письмо («мое», — уточняет в скобках Витя) с просьбой сообщить Вам, вернее подтвердить Вам лично, что Ваш сын и брат погиб. Сообщу Вам коротко, не указывая места, где произошло это большое несчастье с Вашим сыном. Как Вам известно, мы с ним служили вместе и на фронте видел я его каждый день и даже видел его незадолго перед смертью. Сам лично его убитым не видал, т.к. был ранен в грудь, а мне сообщили товарищи из нашей же роты. Убит он миной около железной дороги на смоленском направлении и похоронить его не пришлось, т.к. это место через 10 м. было занято немцами. Сообщения Вы не получите, а он будет считаться как пропавший без вести. Ну вот все, что я мог сообщить Вам о данном тяжелом происшествии. Не взыщите, что так небрежно и непосредственно написал, т.к. вспомнилась своя часть и некоторые погибшие товарищи. С приветом Н. Савин. Убит он 2го августа примерно часов в 9 утра, в то же время был ранен и я». Вот все от слова до слова. Нюрочка! Надеюсь, что все оставишь при себе. Прошу. Сама понимаешь, это необходимо. Сержик (неделю тому назад) был дома. А я чуть ли не все это время болел. Снежок пушистый за окном Ходьбу прохожих затрудняет; Летит, а ветер рукавом Его холодным подгоняет…