Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре
Покупка
Тематика:
Общие вопросы. Лингвистика
Издательство:
ФЛИНТА
Автор:
Воркачев Сергей Григорьевич
Год издания: 2020
Кол-во страниц: 192
Дополнительно
Вид издания:
Монография
Уровень образования:
ВО - Магистратура
ISBN: 978-5-9765-2395-1
Артикул: 716459.02.99
В монографии исследуются представления о справедливости в русском научном, религиозном и языковом сознании на материале этических, библейских, художественых и масс-медийных текстов, лексикографии, паремиологии, поэзии, а также в ответах современных респондентов. Адресуется широкому кругу лингвистов и всем, кто интересуется проблемами лингвокультурологии и лингвоконцептологии.
Тематика:
ББК:
УДК:
- 39: Этнология. Этнография. Обычаи. Манеры. Традиции. Образ жизни. Фольклор (изучение)
- 81: Лингвистика. Языкознание. Языки
ОКСО:
- ВО - Магистратура
- 45.04.01: Филология
- 45.04.02: Лингвистика
- 51.04.01: Культурология
ГРНТИ:
Скопировать запись
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов
С.Г. Воркачев Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография 3-е издание, стереотипное Москва Издательство «ФЛИНТА»
УДК 81 ББК 81 В75 Р е ц е н з е н т ы : В.И. Карасик, д-р филол. наук, проф.; В.Б. Кашкин, д-р филол. наук, проф.; О.А. Леонтович, д-р филол. наук, проф. В75 Воркачев С.Г. Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре [Электронный ресурс]: монография / С.Г. Воркачев – 3-е изд., стер. – М.: ФЛИНТА, 2020 – 192 с. ISBN 978-5-9765-2395-1 В монографии исследуются представления о справед ливости в русском научном, религиозном и языковом сознании на материале этических, библейских, художественых и масс-медийных текстов, лексикографии, паремиологии, поэзии, а также в ответах современных респондентов. Адресуется широкому кругу лингвистов и всем, кто ин тересуется проблемами лингвокультурологии и лингвоконцептологии. УДК 811 ББК 811 ISBN 978-5-9765-2395-1 © Воркачев С. Г., 2015 © Издательство «ФЛИНТА», 2015
ОГЛАВЛЕНИЕ Введение………………………………………………………….. Глава 1. Идея справедливости…………………………………. 1.1 Лингвокультурная концептология: становление и перспективы………………………………………….. 1.2 «Формула справедливости»…………………………. 1.3. «Так оно, пожалуй, и лучше»………………………. Выводы……………………………………………………. Глава 2. Идея справедливости в научном и религиозном дискурсах………………………………………………………… 2.1 Quisque suum …………………………………………. 2.2 Правда Божия ……………………………………....... Выводы……………………………………………………. Глава 3. Идея справедливости в языковом сознании………… 3.1. Правда земная………………………………………... 3.2. «Товарищ правда»…………..……………………….. 3.3 Сила не в силе……………………………………....... 3.4 «Молодое сердце»……………………………………. 3.5 От каждого по понятиям ……………………………. 3.6 «Палеонтология правды»……………………………. Выводы……………………………………………………. Заключение……………………………………………………… Литература………………………………………........................ 4 8 8 25 33 39 41 41 55 78 80 80 89 97 108 128 149 169
ВВЕДЕНИЕ По утверждению Дж. Роулза, справедливость представляет собой «основную добродетель общественных институтов», без которой, как писал Августин Блаженный, государство превращается в «вертеп разбойников»; в устах платоновского резонера – Сократа – справедливость – «достоинство души», которое «драгоценнее всякого золота» (см.: Платон 1971, т. 3: 104, 128). Эта добродетель, «более удивительная и блестящая, чем вечерняя и утренняя звезда» (Аристотель), заключает в себе все прочие добродетели и, тем самым, выступает как универсальная основа морали в целом (см.: Аристотель 1998: 247–248). В представлении Владимира Соловьева она соответствует одному из двух правил альтруизма (отрицательному) – «не делай другому ничего такого, чего себе не хочешь от других», которое дополняется правилом милосердия (положительным) – «делай другому все то, чего сам хотел бы от других» (Соловьев 1990, т. 1: 168). Справедливость была и остается основным предметом западноевропейской этической мысли со времен Античности: типология справедливости, разработанная в трудах Аристотеля (см.: Аристотель 1998: 245–276), почти в неизменном виде сохранилась и в наши дни; проблемам справедливости посвящен наиболее крупный труд Платона – «Государство», где мыслитель уже иногда отличает справедливость правовую категорию от справедливости категории моральной. В Новое время философия справедливости, разработанная в трудах И. Канта и Д. Юма, легла в основу представлений о достоинстве, свободе и правах человека. Монографическое исследование справедливости принадлежит перу Г. Спенсера (Спенсер 1898), а в конце прошлого века её проблемам посвятил свою книгу Дж. Роулз (Роулз 1995). Не обходит вниманием проблему справедливости и современная российская философская наука (см., например: Бобылева 2007). По наблюдениям этнопсихологов представления о справедливости входят в число наиболее значимых констант, формирующих менталитет нации в любой этнической культуре, отличаются этноспецифичностью (см.: Миллер 2003: 262) и эволюционируют крайне медленно.
В российской лингвистике семантика справедливости изучается преимущественно в её специфически языковом воплощении: в качестве одного из лексико-семантических вариантов слова «правда», противопоставленного другому его варианту – «истине» (см.: Арутюнова 1999: 543–616; Колесов 2004: 123–129; Степанов 1997: 318–332). Культурно-языковая специфика собственно справедливости и производных от основы «справедлив-» исследуется в работе И. Б. Левонтиной и А. Д. Шмелева (Левонтина-Шмелев 2000: 281–292; 2005: 363–377), а в работе Анны А. Зализняк описывается несправедливость как инференционный компонент семантики «обиды» и «совести» (см.: Зализняк; 2006: 273–289). Как и исследованные ранее лингвокультурные концепты счастья (Воркачев 2004) и любви (Воркачев 2007б), идея справедливости, безусловно, носит телеономный – ориентированный на смысл жизни – характер (от греч. τελοξ – результат, завершение, цель и νοµοξ – закон), за неё русскому человеку и умереть не жалко: «Правда и Справедливость! За Правду и умереть согласен» (Тургенев 1982, т. 10: 186). Справедливость, как, наверное, никакое другое мыслительное образование, представляет собой «идейную» сущность (ср.: «идеологема правды» – Бобылева 2007: 15), для адекватного понимания и описания которой необходимо привлечение её семантического противочлена – несправедливости. Как представляется, язык, отражающий и фиксирующий в символах «обыденное сознание», в эмбриональном, неартикулированном и противоречивом виде содержит весь универсум этических теорий: «все во всем», как античная философия содержала в себе все последующее множество научных теорий. В задачи исследования идеи справедливости входит: 1) выделить семантические признаки справедливости и принципы их объединения в теорию (концепции) в этическом и психологическом дискурсе; сформировать прототип; 2) выделить семантические признаки справедливости и принципы их объединения в концепцию в религиозном дискурсе; сформировать прототип. Просеять сквозь классификационное «сито» научного и религиозного прототипов данные языка. Сопоставить эти данные качественно и
количественно с религиозным и научным прототипами и получить сведения об этническом менталитете, отраженном в обыденном (языковом) сознании. Материал для этического дискурса дали философские и психологические тексты, энциклопедические этические и психологические словари, сборники афоризмов; для религиозного – Библия и патристика; для языкового сознания – художественная литература (поэзия), лексикография, паремиология, опрос респондентов и тексты средств массовой информации. Цель и задачи исследования определяют композиционную структуру работы. Она состоит из общего раздела, посвященного проблемам лингвоконцептологии, становлению лингвоидеологии, отысканию «формулы справедливости» как прототипической модели этой семантической категории и описанию её функционирования в «карнавализованном дискурсе». Затем идут глава, описывающая вербализацию идеи справедливости в специализированных видах дискурса – научном и религиозном, и глава, в которой исследуется её «оязыковление» в обыденном сознании: в паремическом фонде русского языка, ответах респондентов, русской поэзии и масс-медийных текстах. В работе приняты следующие сокращения библейских источников: Исх. Исход Быт. Бытие Лев. Левит Вт. Второзаконие Нав. Иисус Навин Суд. Судей 1 Цар. 1 Царств 2 Цар. 2 Царств 2 Пар. 2 Парлипоменон Пс. Псалтирь Пр. Притчи Ек. Екклесиаст Ис. Исаия Иер. Иеремия Иез. Иезекиль
Ос. Осия Ам. Амос Мих. Михаил Авв. Аввакум Соф. Софония Мф. Матфея Лк. Луки Ин. Иоанна Деян. Деяния Иак. Иакова 1 Пет. 1 Петра 2 Пет. 2 Петра 1 Ин. 1 Иоанна Рим. Римлянам 1 Кор. 1 Коринфянам 2 Кор. 2 Коринфянам Гал. Галатам Еф. Ефесянам Флп. Филиппийцам Кол. Колоссянам 2 Тим. 2 Тимофею Евр. Евреям 1 Прем. 1 Книга Премудрости Соломона 2 Прем. 2 Книга Премудрости Соломона
Глава 1 ИДЕЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ 1.1 Лингвокультурная концептология: становление и перспективы1 «Лингвокультурологический поворот», начавшийся в российском языкознании полтора десятка лет назад, по своей значимости сопоставим, наверное, с лингвистическим поворотом в философии середины прошлого века, в результате которого язык стал рассматриваться как предельное онтологическое основание мышления и деятельности (Витгенштейн, Гуссерль, Хайдеггер). В случае лингвокультурологии это основание стало усматриваться в симбиозе языка и культуры: в задачи этой научной дисциплины входит изучение и описание взаимоотношений языка и этноса, языка и народного менталитета. На сегодняшний день становится вполне очевидным, что с антропоцентрической переориентацией парадигмы гуманитарного знания общая направленность лингвистической науки на установление соответствий между структурой универсальных логических и специфических языковых (главным образом грамматических) категорий сменилась направленностью на выявление различий семантики инвариантных категорий философии (преимущественно этики) и психологии и их вариативных реализаций в лексике конкретных этнических языков (см.: Воркачев 2007а: 10–11). Имя «концепт» (лат. conceptus/conceptum) – номинант семиотической категории, родившееся в длительном средневековом споре ученых-схоластов о природе универсалий и в классической латыни зафиксированное лишь в значениях «водоем», «воспламенение», «зачатие» и «плод (зародыш)» (см., например: Дворецкий 1949: 195), этимологически представляет собой семантический аналог русского слова «понятие». В российской науке о языке, где оно активно используется в качестве протермина 1 Воркачев С. Г. Лингвокульурная концептология: становление и перспективы // Известия РАН. Серия лит-ры и языка. 2007. Т. 66, № 2. С. 13–22.
(«зонтикового термина») с начала 90-х годов, оно обрело новую, заметно более насыщенную событиями жизнь, выстояв в конкурентной борьбе с такими претендентами, как «лингвокультурема» (Воробьев 1997: 44–56), «мифологема» (Базылев 2000: 130– 134), «логоэпистема» (Верещагин–Костомаров 1999: 70; Костомаров–Бурвикова 2001: 32–65), так и не поднявшимися над уровнем авторских неологизмов (см. подробнее: Воркачев 2003: 5–6). Несмотря на сомнения в его методологической состоятельности («концепт – это квазиметодологическая категория» – Сорокин 2003: 292), концепт, безусловно, представляет собой прежде всего гносеологичекое, эвристическое образование – «ментафакт» (Красных 2003: 155), как и артефакт, определяемое своей функцией: в данном случае функцией инструмента и единицы познания. Если, в целом, utilitas expressit nomina rerum, то потребность гносеологическая вызвала к жизни понятие и имя концепта так же, как и понятия и имена всех иных семиотических категорий. В то же самое время концепт как «объект из мира “Идеальное”» (А. Вежбицкая) обладает собственным субъективным и межсубъектным бытием и, тем самым, собственной онтологией. Свою судьбу, очевидно, имеют не только книги (habent fata sua libelli), но и научные понятия, не составляет исключения, видимо, в этом плане и «концепт». Родившись около десяти столетий тому назад в качестве имени для обозначения духовных сущностей, созданных человеком для понимания самого себя и обеспечивающих связь между разнопорядковыми идеями мира (см.: Неретина 1995: 63, 85, 118–120), сейчас он проходит этап номинативного апогея, когда концептом называют практически все что угодно, от пород дерева (концепт «рябина» – Морозова 2003: 450), предметов корабельного оборудования (концепт «якорь» – Солнышкина 2002: 431), элементов рельефа местности и пейзажа (концепт «гора» – Ракитина 2003: 291; концепт «луна» – Зайнуллина 2003: 240; концепт «солнце» – Колокольцева 2003: 242; концепт «море» – Ракитина 2001) до разновидностей бытового хамства (концепт «мат» – Супрун 2003: 158), застолья (Ма Яньли 2004) и алкогольных напитков.
«Концепт» в нетерминологическом, свободном употреблении – синоним понятия. Терминологизируясь, он немедленно становится неким «паролем» – свидетельством принадлежности автора текста к определенной научной школе, последователи которой объединены общими теоретическими и методологическими взглядами на сущность и природу своего предмета исследования. В российской лингвистической традиции «концепт», воссозданный для компенсации возникшей эвристической неадекватности классических понятия, представления и значения (подробнее см.: Воркачев 2002: 82–92), в качестве термина «принадлежит» (belongs) главным образом когнитивной лингвистике и лингвокультурологии. В лингвокогнитологии концепт – «термин, служащий объяснению единиц ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знание и опыт человека; оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга (lingua mentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» (Кубрякова и др. 1996: 90) – одним словом, инструмент и продукт структурирования любых смыслов, выступающих в форме фреймов, сценариев, схем (см.: Бабушкин 1996: 19–35), «узлов» в семантической сети (см.: Медведева 1999: 29) и пр. Естественный язык здесь выступает лишь средством, обеспечивающим исследователю доступ к «языку мозга», поскольку, как заметила А. Вежбицкая, «мы можем добраться до мысли только через слова (никто еще пока не изобрел другого способа)» (Вежбицкая 1999: 293). «Концепт» в лингвокультурологических текстах – это, прежде всего, вербализованный культурный смысл, и он «по умолчанию» является лингвокультурным концептом (лингвоконцептом) – семантической единицей «языка» культуры, план выражения которой представляет в свою очередь двусторонний языковой знак, линейная протяженность которого, в принципе, ничем не ограничена (см.: Телия 2002: 92; 2004: 681). Определяющим в понимании лингвоконцепта выступает представление о культуре как о «символической Вселенной» (Кассирер), конкретные проявления которой в каком-то «интервале абстракции» (в