Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Собрание сочинений. Т. 13. Между двух революций

Покупка
Артикул: 735780.01.99
Доступ онлайн
315 ₽
В корзину
«Между двух революций» — третья книга мемуарно-автобиографической трилогии Андрея Белого. Перед читателем проходят «силуэты» множества лиц, с которыми писатель встречайся в Москве и Петербурге, в Мюнхене и Париже в 1905-1912 годах. Интересны зарисовки Блока и Брюсова, Чулкова и Ремизова, Серова, Жана Жореса, Коммиссаржевской и многих других. Издание снабжено комментариями и указателем имен.
5
5
Белый, А. Собрание сочинений. Т. 13. Между двух революций : сборник научных трудов / А. Белый. — 2-е изд. - Москва : Издательство «Дмитрий Сечин», 2019. - 579 с. - ISBN 978-5-91349-085-8. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.ru/catalog/product/1086488 (дата обращения: 19.11.2026). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов

                                    
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

МЕЖДУ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ


                                    
МЕЖДУ ДВУХ
РЕВОЛЮЦИЙ

Издательство «Дмитрий Сечин»
Москва 2019

Собрание сочинений

2-е издание (электронное)

ББК 87.3
Б43

Собрание сочинений под общей редакцией 
доктора филологических наук М. Л. Спивак
Подготовка текста, послесловие и комментарии А. В. Лаврова

Б43
Белый, Андрей

Собрание сочинений. Т. 13. Между двух революций [Электронный ресурс] / А. Белый. — 2-е изд (эл.). — Электрон. текст. дан. 
(1 файл pdf : 579 с.). — М. : Издательство «Дмитрий Сечин», 2019. — 
Систем. требования: Adobe Reader XI либо Adobe Digital Editions 
4.5 ; экран 10".

ISBN 978-5-91349-086-5 (общ.)
ISBN 978-5-91349-085-8 (т. 13)

«Между двух революций» — третья книга мемуарно-автобиографической трилогии Андрея Белого. Перед читателем проходят «силуэты» множества лиц, с которыми писатель встречался в Москве и Петербурге, в Мюнхене и Париже в 1905–1912 годах. Интересны зарисовки Блока и Брюсова, 
Чулкова и Ремизова, Серова, Жана Жореса, Коммиссаржевской и многих 
других.
Издание снабжено комментариями и указателем имен.

ББК 87.3

Деривативное электронное издание на основе печатного издания: Собрание сочинений. Т. 13. Между двух революций [Текст] / А. Белый. — М. : Издательство «Дмитрий Сечин», 2018. — 574 с., илл. — ISBN 978-5-904962-59-3.

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

ISBN 978-5-91349-086-5 (общ.)
ISBN 978-5-91349-085-8 (т. 13)
© ООО «Издательство 
«Дмитрий Сечин», 2018
© А. В. Лавров. Послесловие, 
комментарии, 2018

«...не выдержан тон беспристрастия; 
не претендую на объективность, 
хотя иные части воспоминаний несу 
в себе как отделившиеся от меня».

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Настоящая книга «Между двух революций» есть необходимое продолжение двух мною написанных книг: «На рубеже» 
и «Начало века»; она — третья часть трилогии, обнимающей картину 
нравов и жизни моей до событий Октябрьской революции; первая 
часть ее, под названием «Омут», далеко не исчерпывает лиц и картины отношений с ними; пишучи второй том воспоминаний «Начало 
века», я не был уверен, что время позволит мне написать третий том; 
поэтому иные конфликты с людьми, разрешавшиеся позднее, для 
цельности показываемых силуэтов рисовал в кредит, переступая грани 
рисуемого времени; так, например, быт квартиры Вячеслава Иванова 
и сам Иванов, взятый в этом быту, относимы к 1909–1910 годам, т. е. 
к эпохе, которая явилась объектом описания этой части; то же надо 
сказать о Брюсове; или решительный тон осуждения Мережковского, 
осознанный мной позднее, дан уже в «Начале века»; и это потому, 
что я не знал, коснусь ли я последующих годов; разумеется, все эти 
картины быта и отношений, чтобы не повторяться, опущены в этой 
части; вместо них — сноска: «См. «Начало века»; и потом, поскольку 
акцент внимания в третьем томе — общественные моменты, я опускаю множество литературных встреч, чтобы не обременить книгу 
ненужными эпизодами и каламбурами.
Но поскольку мой взгляд на общественность слагался под влиянием событий биографических, мне приходится в первых главах 
ввести и моменты интимные, влиявшие на весь строй моих отношений 
к действительности.
В первой части третьего тома воспоминаний («Омут») — удар 
внимания перенесен на Россию, особенно на Москву; во второй части — центр внимания: заграничная жизнь до и во время войны; лишь 
конец ее посвящен России накануне революции.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОМУТ

Глава первая
ИЗ ВИХРЯ В ВИХРЬ

О СЕБЕ

Из этого тома воспоминаний я, автор, не выключаем; не 
выдержан тон беспристрастия; не претендую на объективность, хотя 
иные части воспоминаний несу в себе как отделившиеся от меня; 
относительно них я себе вижусь крючником, находящим в бурьяне 
гипсовые куски разбитого силуэта: «Вот он — нос «Белого», разбитый в 1906 году: неприятный нос!.. А вот его горб». Самосознание 
напряженно работает над причинами собственных крахов; в анализе 
я могу ошибаться; например, степень гнева в полемике против Блока, 
Чулкова и Городецкого — зависела от искривления жестов; но что 
я был прав в принципе, руководившем полемикой, — за это держусь.

Лет через двадцать придут и скажут: «Горб Белого 1905 года 
остался у Белого 1932 года: в его суждении о горбе».
Так обстоит дело с кусками воспоминаний, которые видятся объективно; что же сказать о других, которые еще в растворе сознания 
и не осели осадком? Так: образу Александра Блока 1905–1908 годов 
противостоит сознанием отработанный образ благородного друга, 
помощника: в начале знакомства, в конце знакомства; образ же Блока 
эпохи ссор я не могу во имя хотя бы самоунижения из донкихотства 
вычистить, чтобы он блестел, как самовар.
Воспоминания, напечатанные в берлинском журнале «Эпопея» 
№ 1–4 в 1921–1922 годах, продиктованы горем утраты близкого человека; в них образ «серого» Блока непроизвольно мной вычищен: себе 
на голову; чтобы возблистал Блок, я вынужден был на себя напялить 
колпак; не могу не винить себя за «фальшь из ложного благородства».
Вторично возвращаясь к воспоминаниям о Блоке, стараюсь исправить 
я промах романтики первого опыта, «вспоминать» в сторону реализма; 
может быть, — и тут я не попал в цель; Блок 1906 года «не готов» 
в моей памяти; а как его выкинуть, коли он вплетен в биографию?
Начинаю со слов о Блоке и с того, с чем Блок того времени 
связан; капризные ассоциации в жизни каждого не поддаются учету; 
у Шиллера вдохновение связалось с запахом яблок; он клал их перед 


собою во время работы. Так: ссора с Блоком связана мне с темою 
революции, с мыслями о всякого рода террористических актах, — не 
потому, что и Блок сочувствовал революции; не ассоциация сходства, 
а противоположность мне сплела обе темы.
Революция и Блок в моих фантазиях — обратно пропорциональны друг другу; по мере отхода от Блока переполнялся я социальным 
протестом; эпоха писем друг к другу совпала с сочувствием (и только) 
радикальным манифестациям; в миги, когда заронялись искры того, 
что привело к разрыву с поэтом, был убит Плеве и бомбою разорвали великого князя Сергея; в момент первого столкновения с Блоком 
вспыхнуло восстание на броненосце «Потемкине»; я стал отдаваться 
беседам с социал-демократами, строя на них свой социальный ритм 
(ориентация Блока ж — эсеровская); в период явного разрыва с поэтом 
я — уже сторонник террористических актов.
Не был я, — черт возьми, — идиотом, чтобы отношение к революции измеривать «Блоками»; наоборот: кипение чувств и стихийная вовлеченность в события жизни Москвы (забастовка, митинги, 
задуманный бойкот офицеров, осада университета и т.д.) приподняли 
и тонус гнева на «косность» в Блоке, видившемся мне «тюком», переполненным всяческими традициями неизжитого барства; этот «тюк» 
я хотел с дороги убрать.
Революция связалась мне с Блоком не более, чем яблоко с поэзией; 
яблоки поэта вдохновляли к стихам; гнев же на Блока вдохновлял меня 
к выпадам против строя; я себе говорил: в каждом — неизжитой «мещанин», в которого надо лупить бомбами; «мещанина» в себе силился 
я изничтожить; Блок же его питал сластями (в моем представлении): 
поклонением мамаши и тетушки.
Подлинные мотивы поведения изживали себя в кривых жестах.
Чтобы понять меня в тот период, следовало бы знать условия 
моего детства, описанные в книге «На рубеже», и условия детства 
Блока, поданные книгой тетушки его1 марципановыми бомбошками 
в опрятненькой бонбоньерочке; «Боренька» рос «гадким утенком»; 
«Сашенька» — «лебеденочком»; из «Бореньки» выколотили все жесты; 
в «Сашеньке» выращивали каждый «пик»; искусственно сделанный 
«Боренька» прошелся-таки по жизни «Андрея Белого»; прошелся-таки 
«самодур» по жизни Александра Блока; «Сашеньку» ублаготворяли 
до ...поощрения в нем вспышек чувственности; «Боренька» до того 
жил в отказе от себя, что вынужден был года подставлять фабрикаты 
«паиньки» — отцу, «ребенка» — матери, так боявшейся «развития»; 
косноязычный, немой, перепуганный, выглядывал «Боренька» из «ребенка» и «паиньки»; не то чтобы он не имел жестов: он их переводил 

1  Биография Блока, написанная М. А. Бекетовой.


на «чужие», утрачивая и жест и язык; философией младенца стало 
изречение Тютчева: мысль изреченная есть ложь; от «Саши» мысли 
не требовали; поклонялись мудрости его всякого «вяка».
Свои слова обрел Боренька у символистов, когда ему стукнуло уж 
шестнадцать—семнадцать лет (вместе с пробивавшимся усиком); этими 
словами украдкой пописывал он; вместе с мундиром студента одел он, 
как броню, защищавшую «свой» язык, термины Канта, Шопенгауэра, 
Гегеля, Соловьева; на языке терминов, как на велосипеде, катил он 
по жизни; своей же походки — не было и тогда, когда кончик языка, 
просунутый в «Симфонии», сделал его «Андреем Белым», отдавшимся беспрерывной лекции в кругу друзей, считавших его теоретиком; 
«говорун» жарил на «велосипеде» из терминов; когда же с него он 
слезал, то делался безглагольным и перепуганным, каким был он 
в детстве; великолепно поэтому он различал все оттенки терминологии 
(«трансцендентный» не «трансцендентальный»); говорить же просто 
конфузился, боясь вскриков: «Чушь, Боренька, порешь!»
«Сашенька» до такой степени был беззастенчив в выборе слов 
и столь презирал «термины», что называл Анну Ивановну Менделееву — «субстанцией»; и о «субстанции» в спинозовском смысле спорил 
с С. М. Соловьевым, который мне с ужасом об этом и сообщил.
Ясно: объяснение «Бореньки» с «Сашей» (от «термина» и от субъективнейшего «злоупотребления» им) могло привести лишь к ссоре.
В каждом назрела своя трагедия; трагедия Блока — столкновение 
его «вяка» с жизнью, читаемой в точных терминах, мое ж желание — 
насильственно одеть в термин и «лепетанье» парок; «Весы», Мережковские, Астровы, «аргонавты» требовали рефератов, рецензий, полемик 
и прений — без передышки, без отдыха; я в поте лица трудился над 
комбинатами терминов; и тщетно тщился вывести из них понятие 
«нового быта» и «царства свободы»; меня разрезали «ножницы» меж 
отвлеченным словом и жизнью в поступках, осознанных точно; из тщеты 
слов переживал себя в «молча кивающей» тишине, не умея сказаться: 
словами жизни; чувствовать себя живым, молодым и сильным, и не 
уметь сказаться, — какая мука! Терминология, точно шкура убитого 
Несса, прилипнувши, жгла; я — сдирал ее; с нею сдиралось и мясо.
«Боренька», сперва молчавший, потом затрещавший терминами, — 
не выросший «Боренька»; «Андрей Белый» — фикция; Блок первый 
отметил это; в ответ на посылку ему книги «Возврат» он писал: 
«мальчик»-де мальчику прислал к елке подарок.
Стремление выявить жест без единого «термина» — моя дружба 
с Сережей1, дружба традиций детства, сказок и игр: пятнадцатилетнего 

1 С. М. Соловьев, в доме родителей которого я обрел речь: см. мои книги «На 
рубеже» и «Начало века».

Доступ онлайн
315 ₽
В корзину