Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Некрополь: Воспоминания

Покупка
Артикул: 418534.01.01
Книга воспоминаний, повествующая о некоторых выдающихся представителей русской литературы начала XX столетия, одновре- менно отразила жизненный опыт и житейскую мудрость одного из них - ее автора В.Ф. Ходасевича. Известный прежде всего своими стихами, он был также мастером умной, красивой и увлекательной прозы. Вряд ли можно подобрать слова, которые характеризовали бы метод Ходасевича-мемуариста лучше и точнее, чем это сделал он сам в очерке, посвященном Андрею Белому: «…Надо учиться чтить и любить замечательного человека со всеми его слабостями и порой даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах. Он от нас требует гораздо более трудного: полноты понимания». Для самого широкого круга читателей.
Ходасевич, В. Ф. Некрополь: Воспоминания / В.Ф. Ходасевич. - Москва : Статут, 2012. - 176 с. ISBN 978-5-8354-0837-5, 1000 экз. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/350410 (дата обращения: 21.06.2024). – Режим доступа: по подписке.
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов. Для полноценной работы с документом, пожалуйста, перейдите в ридер.
В.Ф. ХодасеВич

НЕКРОПОЛЬ

Воспоминания

москва 2012

ББК 83.3(2Рос=Рус)1
       Х 69

Ассоциация юристов России

Ответственный редактор П.В. Крашенинников

 
Ходасевич В.Ф. 
Х 69 
     Некрополь: Воспоминания. М.: Статут, 2012. – 176 с.

ISBN 978-5-8354-0837-5 (в пер.)

Книга воспоминаний, повествующая о некоторых выдающихся 
представителей русской литературы начала XX столетия, одновременно отразила жизненный опыт и житейскую мудрость одного из 
них – ее автора В.Ф. Ходасевича. Известный прежде всего своими 
стихами, он был также мастером умной, красивой и увлекательной 
прозы. Вряд ли можно подобрать слова, которые характеризовали 
бы метод Ходасевича-мемуариста лучше и точнее, чем это сделал он 
сам в очерке, посвященном Андрею Белому: «…Надо учиться чтить 
и любить замечательного человека со всеми его слабостями и порой 
даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах.  
Он от нас требует гораздо более трудного: полноты понимания». 

Для самого широкого круга читателей.

ББК 83.3(2Рос=Рус)1 
ISBN 978-5-8354-0837-5

Текст воспроизводится по изданию:  
Ходасевич В.Ф. Некрополь: Воспоминания.  
Bruxelles: Les editions Petropolis, [1939].

© Крашенинников П.В., вступ. сл., 2012
© Издательство «Статут», редподготовка, оформление, 2012

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Предлагаемая вниманию уважаемого читателя книга Владислава Фелициановича Ходасевича представляет собой воспоминания об 
известных поэтах и писателях начала XX века. Казалось бы, что здесь 
особенного – ведь о Белом, Блоке, Горьком, Гумилеве, Есенине, Сологубе и других написано множество книг. Однако «Некрополь» – это 
не просто воспоминания человека, лично знавшего этих людей. Это 
свидетельство очевидца драматичных событий начала прошлого века, 
не просто излагающего факты, но с мастерством истинного художника передающего дух и даже, если хотите, ткань того времени. 

Прошло более двадцати лет с тех пор, как идеологические шоры 
были удалены с глаз российского общества и наша недавняя история 
начала представать перед нами совершенно в ином свете. Стала возможной публикация исторических и философских материалов, альтернативных Краткому курсу истории ВКП (б) и его последующим 
переработкам. Понять, что же произошло в те критические для нашей 
страны времена, – проблема не только историков и политологов. Это 
проблема всего нашего общества. Восстановить связь времен, понять, 
чем жили, что искали люди того времени, – все это необходимо нам 
для того, чтобы определить свои ориентиры в движении к справедливому обществу и эффективному государству. 
В этом смысле предлагаемая книга В.Ф. Ходасевича, хотя и издана 
в конце тридцатых годов прошлого века, на наш взгляд, весьма актуальна. При советской власти книга не издавалась и ходила по рукам 
в самиздатовском варианте, что было чревато весьма неприятными 
последствиями для ее издателей, распространителей и читателей. 

В.Ф. Ходасевич. Некрополь

В настоящее время Владислав Ходасевич хорошо известен любителям литературы своими замечательными стихами. Как мастер документальной прозы он пока менее знаком широкому читателю. Поэтому напомним: Владислав Фелицианович Ходасевич родился весной 
1886 г. в Москве. Изучал в Московском университете юриспруденцию, 
историю и филологию. Однако посвятил себя литературному творчеству. Скончался летом 1939 г. в Париже. Был сотрудником и организатором журналов и участником литературных кружков, литературным 
критиком. Но в первую очередь он был яркой творческой личностью, 
оставившей заметный след в истории русской духовной культуры. 

Павел Крашенинников

В.Ф. ХодасеВич

НЕКРОПОЛЬ

Воспоминания

Собранные в этой книге воспоминания о некоторых писателях недавнего прошлого основаны только на том, 
чему я сам был свидетелем, на прямых показаниях действующих лиц и на печатных и письменных документах. 
Сведения, которые мне случалось получать из вторых или 
третьих рук, мною отстранены. Два-три незначительных 
отступления от этого правила указаны в тексте.

Конец Ренаты

В ночь на 23 февраля 1928 г., в Париже, в нищенском отеле нищенского квартала, открыв газ, покончила с собой писательница Нина 
Ивановна Петровская. Писательницей называли ее по этому поводу 
в газетных заметках. Но такое прозвание как-то не вполне к ней подходит. По правде сказать, ею написанное было незначительно и по количеству, и по качеству. То небольшое дарование, которое у нее было, 
она не умела, а главное – вовсе и не хотела «истратить» на литературу. Однако в жизни литературной Москвы, между 1903–1909 гг., она 
сыграла видную роль. Ее личность повлияла на такие обстоятельства и события, которые с ее именем как будто вовсе не связаны. Однако, прежде чем рассказать о ней, надо коснуться того, что зовется духом эпохи. История Нины Петровской без этого непонятна, а то и не 
занимательна.
Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался 
стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда, но в постоянном стремлении к этой правде протекла, в сущности, вся его история. Это был ряд 
попыток, порой истинно героических, найти сплав жизни и творчества, своего рода философский камень искусства. Символизм упорно 
искал в своей среде гения, который сумел бы слить жизнь и творчество воедино. Мы знаем теперь, что гений такой не явился, формула 
не была открыта. Дело свелось к тому, что история символистов превратилась в историю разбитых жизней, а их творчество как бы недовоплотилось: часть творческой энергии и часть внутреннего опыта 
воплощалась в писаниях, а часть недовоплощалась, утекала в жизнь, 
как утекает электричество при недостаточной изоляции.

В.Ф. Ходасевич. Некрополь

Процент этой «утечки» в разных случаях был различен. Внутри 
каждой личности боролись за преобладание «человек» и «писатель». 
Иногда побеждал один, иногда другой. Победа чаще всего доставалась той стороне личности, которая была даровитее, сильнее, жизнеспособнее. Если талант литературный оказывался сильнее – «писатель» побеждал «человека». Если сильнее литературного таланта 
оказывался талант жить – литературное творчество отступало на задний план, подавлялось творчеством иного, жизненного порядка. На 
первый взгляд странно, но в сущности последовательно было то, что 
в ту пору и среди тех людей «дар писать» и «дар жить» расценивались 
почти одинаково.
Выпуская впервые «Будем как Солнце», Бальмонт писал, между 
прочим, в посвящении: «Модесту Дурнову, художнику, создавшему 
поэму из своей личности». Тогда это были совсем не пустые слова. 
В них очень запечатлен дух эпохи. Модест Дурнов, художник и стихотворец, в искусстве прошел бесследно. Несколько слабых стихотворений, несколько неважных обложек и иллюстраций – и кончено. Но 
о жизни его, о личности слагались легенды. Художник, создающий 
«поэму» не в искусстве своем, а в жизни, был законным явлением в ту 
пору. И Модест Дурнов был не одинок. Таких, как он, было много, – 
в том числе Нина Петровская. Литературный дар ее был не велик. Дар 
жить – неизмеримо больше.

Из жизни бедной и случайной
Я сделал трепет без конца:

она с полным правом могла бы сказать это о себе. Из жизни своей 
она воистину сделала бесконечный трепет, из творчества – ничего. Искуснее и решительнее других создала она «поэму из своей жизни». Надо 
прибавить: и о ней самой создалась поэма. Но об этом речь впереди.

* * *

Нина скрывала свои года. Думаю, что она родилась приблизительно в 1880 г. Мы познакомились в 1902-м. Я узнал ее уже начинающей 
беллетристкой. Кажется, она была дочерью чиновника. Кончила гим
Конец Ренаты

назию, потом зубоврачебные курсы. Была невестою одного, вышла за 
другого. Юные годы ее сопровождались драмой, о которой она вспоминать не любила. Вообще не любила вспоминать свою раннюю молодость, до начала «литературной эпохи» в ее жизни. Прошлое казалось 
ее бедным, жалким. Она нашла себя лишь после того, как очутилась 
среди символистов и декадентов, в кругу «Скорпиона» и «Грифа».
Да, здесь жили особой жизнью, не похожей на ее прошлую. Может 
быть, и вообще ни на что больше не похожей. Здесь пытались претворить искусство в действительность, а действительность в искусство. 
События жизненные, в связи с неясностью, шаткостью линий, которыми для этих людей очерчивалась реальность, никогда не переживалась как только и просто жизненные; они тотчас становились частью внутреннего мира и частью творчества. Обратно: написанное 
кем бы то ни было становилось реальным, жизненным событием для 
всех. Таким образом, и действительность, и литература создавались 
как бы общими, порою враждующими, но и во вражде соединенными силами всех, попавших в эту необычайную жизнь, в это «символическое измерение». То был, кажется, подлинный случай коллективного творчества.
Жили в неистовом напряжении, в вечном возбуждении, в обостренности, в лихорадке. Жили разом в нескольких планах. В конце 
концов были сложнейше запутаны в общую сеть любвей и ненавистей, личных и литературных. Вскоре Нина Петровская сделалась одним из центральных узлов, одною из главных петель той сети.
Не мог бы я, как полагается мемуаристу, «очертить ее природный 
характер». Блок, приезжавший в 1904 г. знакомиться с московскими символистами, писал о ней своей матери: «Очень мила, довольно 
умная». Такие определения ничего не покрывают. Нину Петровскую 
я знал двадцать шесть лет, видел доброй и злой, податливой и упрямой, трусливой и смелой, послушной и своевольной, правдивой 
и лживой. Одно было неизменно: и в доброте, и в злобе, и в правде, 
и во лжи – всегда, во всем хотела она доходить до конца, до предела, 
до полноты, и от других требовала того же. «Все или ничего», могло 
быть ее девизом. Это ее и сгубило. Но это в ней не само собой зародилось, а было привито эпохой.

В.Ф. Ходасевич. Некрополь

О попытке слить воедино жизнь и творчество я говорил выше, 
как о правде символизма. Эта правда за ним и останется, хотя она 
не ему одному принадлежит. Это – вечная правда, символизмом только наиболее глубоко и ярко пережитая. Но из нее же возникло и великое заблуждение символизма, его смертный грех. Провозгласив культ 
личности, символизм не поставил перед нею никаких задач, кроме 
«саморазвития». Он требовал, чтобы это развитие совершалось; но 
как, во имя чего и в каком направлении – он не предуказывал, предуказывать не хотел, да и не умел. От каждого, вступавшего в орден  
(а символизм в известном смысле был орденом), требовалось лишь 
непрестанное горение, движение – безразлично во имя чего. Все пути 
были открыты с одной лишь обязанностью – идти как можно быстрей и как можно дальше. Это был единственный, основной догмат. 
Можно было прославлять и Бога, и Дьявола. Разрешалось быть одержимым чем угодно: требовалась лишь полнота одержимости.
Отсюда: лихорадочная погоня за эмоциями, безразлично за какими. Все «переживания» почитались благом, лишь бы их было много 
и они были сильны. В свою очередь отсюда вытекало безразличное 
отношение к их последовательности и целесообразности. «Личность» 
становилась копилкой переживаний, мешком, куда ссыпались накопленные без разбора эмоции, – «миги», по выражению Брюсова: «Берем мы миги, их губя».
Глубочайшая опустошенность оказывалась последним следствием этого эмоционального скопидомства. Скупые рыцари символизма умирали от духовного голода – на мешках накопленных «переживаний». Но это было именно последнее следствие. Ближайшим, 
давшим себя знать очень давно, почти сразу же, было нечто иное: 
непрестанное стремление перестраивать мысль, жизнь, отношения, 
самый даже обиход свой по императиву очередного «переживания» 
влекло символистов к непрестанному актерству перед самими собой – к разыгрыванию собственной жизни как бы на театре жгучих 
импровизаций. Знали, что играют, – но игра становилась жизнью. 
Расплаты были не театральные. «Истекаю клюквенным соком!» – 
кричал блоковский паяц. Но клюквенный сок иногда оказывался 
настоящей кровью.