Книжная полка Сохранить
Размер шрифта:
А
А
А
|  Шрифт:
Arial
Times
|  Интервал:
Стандартный
Средний
Большой
|  Цвет сайта:
Ц
Ц
Ц
Ц
Ц

Листрагоны

Бесплатно
Основная коллекция
Артикул: 627263.01.99
Куприн, А.И. Листрагоны [Электронный ресурс] / А.И. Куприн. - Москва : Инфра-М, 2014. - 46 с. - Текст : электронный. - URL: https://znanium.com/catalog/product/512630 (дата обращения: 28.05.2024)
Фрагмент текстового слоя документа размещен для индексирующих роботов. Для полноценной работы с документом, пожалуйста, перейдите в ридер.
А.И. Куприн  
 

 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 

ЛИСТРИГОНЫ 

 

 
 
 
 

Москва 
ИНФРА-М 
2014 

1 

СОДЕРЖАНИЕ 

Тишина ...........................................................................................3 
Макрель..........................................................................................5 
Воровство.......................................................................................9 
Белуга ...........................................................................................13 
Господня рыба .............................................................................18 
Бора...............................................................................................21 
Водолазы ......................................................................................25 
Бешеное вино...............................................................................41 

2 

ТИШИНА 

 
В конце октября или в начале ноября Балаклава — этот оригинальнейший уголок пестрой русской империи — начинает жить 
своеобразной жизнью. Дни еще теплы и по-осеннему ласковы, но 
по ночам стоят холода, и земля гулко звенит под ногами. Последние курортные гости потянулись в Севастополь со своими узлами, чемоданами, корзинами, баулами, золотушными детьми и декадентскими девицами. Как воспоминание о гостях, остались 
только виноградные ошкурки, которые, в видах своего драгоценного здоровья, разбросали больные повсюду — на набережной и 
по узким улицам — в противном изобилии, да еще тот бумажный 
сор в виде окурков, клочков писем и газет, что всегда остается 
после дачников. 
И сразу в Балаклаве становится просторно, свежо, уютно и подомашнему деловито, точно в комнатах после отъезда нашумевших, накуривших, насоривших непрошеных гостей. Выползает на 
улицу исконное, древнегреческое население, до сих пор прятавшееся по каким-то щелям и задним каморкам. 
На набережной, поперек ее, во всю ширину, расстилаются сети. На грубых камнях мостовой они кажутся нежными и тонкими, 
как паутина, а рыбаки ползают по ним на четвереньках, подобно 
большим черным паукам, сплетающим разорванную воздушную 
западню. Другие сучат бечевку на белугу и на камбалу и для этого с серьезным, деловитым видом бегают взад и вперед по мостовой с веревкой через плечи, беспрерывно суча перед собой клубок ниток. 
Атаманы баркасов оттачивают белужьи крючки — иступившиеся медные крючки, на которые, по рыбачьему поверью, рыба 
идет гораздо охотнее, чем на современные, английские, стальные. 
На той стороне залива конопатят, смолят и красят лодки, перевернутые вверх килем. 
У каменных колодцев, где беспрерывно тонкой струйкой бежит и лепечет вода, подолгу, часами, судачат о своих маленьких 
хозяйских делах худые, темнолицые, большеглазые, длинноносые гречанки, так странно и трогательно похожие на изображение 
богородицы на старинных византийских иконах. 

3 

И все это совершается неторопливо, по-домашнему, пососедски, с вековечной привычной ловкостью и красотой, под 
нежарким осенним солнцем на берегах синего, веселого залива, 
под ясным осенним небом, которое спокойно лежит над развалиной покатых плешивых гор, окаймляющих залив. 
О дачниках нет и помину. Их точно и не было. Два-три хороших дождя — и смыта с улиц последняя память о них. И все это 
бестолковое и суетливое лето с духовой музыкой по вечерам, и с 
пылью от дамских юбок, и с жалким флиртом, и спорами на политические темы — все становится далеким и забытым сном. 
Весь интерес рыбачьего поселка теперь сосредоточен только на 
рыбе. 
В кофейнях у Ивана Юрьича и у Ивана Адамовича под стук 
костяшек домино рыбаки собираются в артели; избирается атаман. Разговор идет о паях, о половинках паев, о сетях, о крючках, 
о наживке, о макрели, о кефали, о лобане, о камсе и султанке, о 
камбале, белуге и морском петухе. В девять часов весь город погружается в глубокий сон. 
Нигде во всей России, — а я порядочно ее изъездил по всем 
направлениям, — нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве. 
Выходишь на балкон — и весь поглощаешься мраком и молчанием. Черное небо, черная вода в заливе, черные горы. Вода 
так густа, так тяжела и так спокойна, что звезды отражаются в 
ней, не рябясь и не мигая. Тишина не нарушается ни одним звуком человеческого жилья. Изредка, раз в минуту, едва расслышишь, как хлюпнет маленькая волна о камень набережной. И 
этот одинокий, мелодичный звук еще больше углубляет, еще 
больше настораживает тишину. Слышишь, как размеренными 
толчками шумит кровь у тебя в ушах. Скрипнула лодка на своем 
канате. И опять тихо. Чувствуешь, как ночь и молчание слились в 
одном черном объятии. 
Гляжу налево, туда, где узкое горло залива исчезает, сузившись между двумя горами. 
Там лежит длинная, пологая гора, увенчанная старыми развалинами. Если приглядишься внимательно, то ясно увидишь всю 
ее, подобную сказочному гигантскому чудовищу, которое, припав грудью к заливу и глубоко всунув в воду свою темную морду 
с настороженным ухом, жадно пьет и не может напиться. 

4 

На том месте, где у чудовища должен приходиться глаз, светится крошечной красной точкой фонарь таможенного кордона. Я 
знаю этот фонарь, я сотни раз проходил мимо него, прикасался к 
нему рукой. Но в странной тишине и в глубокой черноте этой 
осенней ночи я все яснее вижу и спину и морду древнего чудовища, и я чувствую, что его хитрый и злобный маленький раскаленный глаз следит за мною с затаенным чувством ненависти. 
В уме моем быстро проносится стих Гомера об узкогорлой 
черноморской бухте, в которой Одиссей видел кровожадных листригонов. Я думаю также о предприимчивых, гибких, красивых 
генуэзцах, воздвигавших здесь, на челе горы, свои колоссальные 
крепостные сооружения. Думаю также о том, как однажды бурной зимней ночью разбилась о грудь старого чудовища целая 
английская флотилия вместе с гордым щеголеватым кораблем 
«Black Prince», который теперь покоится на морском дне, вот 
здесь, совсем близко около меня, со своими миллионами золотых 
слитков и сотнями жизней. 
Старое чудовище в полусне щурит на меня свой маленький, 
острый, красный глаз. Оно представляется мне теперь старымстарым, забытым божеством, которое в этой черной тишине грезит своими тысячелетними снами. И чувство странной неловкости овладевает мною. 
Раздаются замедленные, ленивые шаги ночного сторожа, и я 
различаю не только каждый удар его кованых, тяжелых рыбачьих 
сапогов о камни тротуара, но слышу также, как между двумя шагами он чиркает каблуками. Так ясны эти звуки среди ночной 
тиши, что мне кажется, будто я иду вместе с ним, хотя до него — 
я знаю наверное — более целой версты. Но вот он завернул кудато вбок, в мощеный переулок, или, может быть, присел на скамейку: шаги его смолкли. Тишина. Мрак. 
 

МАКРЕЛЬ 

 
Идет осень. Вода холодеет. Пока ловится только маленькая 
рыба в мережки, в эти большие вазы из сетки, которые прямо с 
лодки сбрасываются на дно. Но вот раздается слух о том, что 

5 

Юра Паратино оснастил свой баркас и отправил его на место между мысом Айя и Ласпи, туда, где стоит его макрельный завод. 
Конечно, Юра Паратино — не германский император, не знаменитый бас, не модный писатель, не исполнительница цыганских романсов, но когда я думаю о том, каким весом и уважением 
окружено его имя на всем побережье Черного моря, — я с удовольствием и с гордостью вспоминаю его дружбу ко мне. 
Юра Паратино вот каков: это невысокий, крепкий, просоленный и просмоленный грек, лет сорока. У него бычачья шея, темный цвет лица, курчавые черные волосы, усы, бритый подбородок квадратной формы, с животным угибом посредине, — подбородок, говорящий о страшной воле и большой жестокости, тонкие, твердые, энергично опускающиеся углами вниз губы. Нет ни 
одного человека среди рыбаков ловчее, хитрее, сильнее и смелее 
Юры Паратино. Никто еще не мог перепить Юру, и никто не видал его пьяным. Никто не сравнится с Юрой удачливостью — 
даже сам знаменитый Федор из Олеиза. 
Ни в ком так сильно не развито, как в нем, то специально морское рыбачье равнодушие к несправедливым ударам судьбы, которое так высоко ценится этими солеными людьми. 
Когда Юре говорят о том, что буря порвала его снасти или что 
его баркас, наполненный доверху дорогой рыбой, захлестнуло 
волной и он пошел ко дну, Юра только заметит вскользь: 
— А туда его, к чертовой матери! — и тотчас же точно забудет об этом. 
Про Юру рыбаки говорят так: 
— Еще макрель только думает из Керчи идти сюда, а уже Юра 
знает, где поставить завод. 
Завод — это сделанная из сети западня в десять сажен длиною 
и саженей пять в ширину. Подробности мало кому интересны. 
Достаточно только сказать, что рыба, идущая ночью большой 
массой вдоль берега, попадает, благодаря наклону сети, в эту западню и выбраться оттуда уже не может без помощи рыбаков, 
которые поднимают завод из воды и выпрастывают рыбу в свои 
баркасы. Важно только вовремя заметить тот момент, когда вода 
на поверхности завода начнет кипеть, как каша в котле. Если 
упустить этот момент, рыба прорвет сеть и уйдет. 
И вот, когда таинственное предчувствие уведомило Юру о 
рыбьих намерениях, вся Балаклава переживает несколько тревожных, томительно напряженных дней. Дежурные мальчики 

6 

день и ночь следят с высоты гор за заводами, баркасы держатся 
наготове. Из Севастополя приехали скупщики рыбы. Местный 
завод консервов приготовляет сараи для огромных партий. 
Однажды ранним утром повсюду — по домам, по кофейным, 
по улицам разносится, как молния, слух: 
— Рыба пошла, рыба идет! Макрель зашла в заводы к Ивану 
Егоровичу, к Коте, к Христо, к Спиро и к Капитанаки. И уж конечно, к Юре Паратино. 
Все артели уходят на своих баркасах в море. 
Остальные жители поголовно на берегу: старики, женщины, 
дети, и оба толстых трактирщика, и седой кофейщик Иван Адамович, и аптекарь, занятой человек, прибежавший впопыхах на 
минутку, и добродушный фельдшер Евсей Маркович, и оба местных доктора. 
Особенно важно то обстоятельство, что первый баркас, пришедший в залив, продает свою добычу по самой дорогой цене, — 
таким образом для дожидающих на берегу соединяются вместе и 
интерес, и спорт, и самолюбие, и расчет. 
Наконец в том месте, где горло бухты сужается за горами, показывается, круто огибая берег, первая лодка. 
— Это Юра. 
— Нет, Коля. 
— Конечно, это Генали. 
У рыбаков есть свой особенный шик. Когда улов особенно богат, надо не войти в залив, а прямо влететь на веслах, и трое 
гребцов мерно и часто, все как один, напрягая спину и мышцы 
рук, нагнув сильно шеи, почти запрокидываясь назад, заставляют 
лодку быстрыми, короткими толчками мчаться по тихой глади 
залива. Атаман, лицом к нам, гребет стоя; он руководит направлением баркаса. 
Конечно, это Юра Паратино! 
До самых бортов лодка наполнена белой, серебряной рыбой, 
так что ноги гребцов лежат на ней вытянутыми прямо и попирают ее. Небрежно, на ходу, в то время когда гребцы почти еще не 
замедляют разгона лодки, Юра соскакивает на деревянную пристань. 
Тотчас начинается торг со скупщиками. 
— Тридцать! — говорит Юра и хлопает с размаху о ладонь 
длинной костлявой руки высокого грека. 

7 

Это значит, что он хочет отдать рыбу по тридцать рублей за 
тысячу. 
— Пятнадцать! — кричит грек и, в свою очередь, высвободив 
руку из-под низу, хлопает Юру по ладони. 
— Двадцать восемь! 
— Восемнадцать! 
Хлоп-хлоп… 
— Двадцать шесть! 
— Двадцать! 
— Двадцать пять! — говорит хрипло Юра. — И у меня там 
еще идет один баркас. 
А в это время из-за горла бухты показывается еще один баркас, другой, третий, еще два сразу. Они стараются перегнать друг 
друга, потому что цены на рыбу все падают и падают. Через полчаса за тысячу уже платят пятнадцать рублей, через час — десять 
и, наконец, пять и даже три рубля. 
К вечеру вся Балаклава нестерпимо воняет рыбой. В каждом 
доме жарится или маринуется скумбрия. Широкие устья печей в 
булочных заставлены глиняной черепицей, на которой рыба жарится в собственном соку. Это называется: макрель на шкаре — 
самое изысканное кушанье местных гастрономов. И все кофейные и трактиры наполнены дымом и запахом жареной рыбы. 
А Юра Паратино — самый широкий человек во всей Балаклаве — заходит в кофейную, где сгрудились в табачном дыму и 
рыбьем чаду все балаклавские рыбаки, и, покрывая общий гам, 
кричит повелительно кофейщику: 
— Всем по чашке кофе! 
Момент всеобщего молчания, изумления и восторга. 
— С сахаром или без сахару? — спрашивает почтительно хозяин кофейни, огромный, черномазый Иван Юрьич. 
Юра в продолжение одной секунды колеблется: чашка кофе 
стоит три копейки, а с сахаром пять… Но он чужд мелочности. 
Сегодня последний пайщик на его баркасе заработал не меньше 
десяти рублей. И он бросает пренебрежительно: 
— С сахаром. И музыку!.. 
Появляется музыка: кларнет и бубен. Они бубнят и дудят до 
самой поздней ночи однообразные, унылые татарские песни. На 
столах появляется молодое вино — розовое вино, пахнущее свежераздавленным виноградом; от него страшно скоро пьянеешь и 
на другой день болит голова. 

8 

А на пристани в это время до поздней ночи разгружаются последние баркасы. Присев на корточки в лодке, двое или трое греков быстро, с привычной ловкостью хватают правой рукой две, а 
левой три рыбы и швыряют их в корзину, ведя точный, скорый, 
ни на секунду не прекращающийся счет. 
И на другой день еще приходят баркасы с моря. 
Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой. 
Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами 
валяются поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они 
нехотя приоткрывают один глаз и опять засыпают. И домашние 
гуси, тоже сонные, качаются посредине залива, и из клювов у них 
торчат хвосты недоеденной рыбы. 
В воздухе еще много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и 
чадный запах жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей 
осыпаны деревянные пристани, и камни мостовой, и руки и платья счастливых хозяек, и синие воды залива, лениво колышущегося под осенним солнцем. 
 

ВОРОВСТВО 

 
Вечер. Мы сидим в кофейне Ивана Юрьича, освещенной двумя висячими лампами «молния». Густо накурено. Все столики 
заняты. Кое-кто играет в домино, другие в карты, третьи пьют 
кофе, иные просто, так себе, сидят в тепле и свете, перекидываясь 
разговорами и замечаниями. Длинная, ленивая, уютная, приятная 
вечерняя скука овладела всей кофейной. 
Понемногу мы затеваем довольно странную игру, которой увлекаются все рыбаки. Несмотря на скромность, должен сознаться, 
что честь изобретения этой игры принадлежит мне. Она состоит в 
том, что поочередно каждому из участников завязываются глаза 
платком, завязываются плотно, морским узлом, потом на голову 
ему накидывается куртка, и затем двое других игроков, взяв его 
под руки, водят по всем углам кофейни, несколько раз переворачивают на месте вокруг самого себя, выводят на двор, опять приводят в кофейню и опять водят его между столами, всячески стараясь запутать его. Когда, по общему мнению, испытуемый достаточно сбит с толку, его останавливают и спрашивают: 

9 

— Показывай, где север? 
Каждый подвергается такому экзамену по три раза, и тот, у 
кого способность ориентироваться оказалась хуже, чем у других, 
ставит всем остальным по чашке кофе или соответствующее количество полубутылок молодого вина. Надо сказать, что в большинстве случаев проигрываю я. Но Юра Паратино показывает 
всегда на N с точностью магнитной стрелки. Этакий зверь! 
Но вдруг я невольно оборачиваюсь назад и замечаю, что Христо Амбарзаки подзывает меня к себе глазами. Он не один, с ним 
сидит мой атаман и учитель Яни. 
Я подхожу. Христо для виду требует домино, и в то время когда мы притворяемся, что играем, он, гремя костяшками, говорит 
вполголоса: 
— Берите ваши дифаны и вместе с Яни приходите тихонько к 
пристани. Бухта вся полна кефалью, как банка маслинами. Это ее 
загнали свиньи. 
Дифаны — это очень тонкие сети, в сажень вышиной, сажен 
шестьдесят длины. Они о трех полотнищах. Два крайние с широкими ячейками, среднее с узкими. Маленькая скумбрия пройдет 
сквозь широкие стены, но запутается во внутренних; наоборот, 
большая и крупная кефаль или лобан, который только стукнулся 
бы мордой о среднюю стену и повернулся бы назад, запутывается 
в широких наружных ячейках. Только у меня одного в Балаклаве 
есть такие сети. 
Потихоньку, избегая встретиться с кем-либо, мы выносим 
вместе с Яни сети на берег. Ночь так темна, что мы с трудом различаем Христо, который ждет уже нас в лодке. Какое-то фырканье, хрюканье, тяжелые вздохи слышатся в заливе. Эти звуки 
производят дельфины, или морские свиньи, как их называют рыбаки. Многотысячную, громадную стаю рыбы они загнали в узкую бухту и теперь носятся по заливу, беспощадно пожирая ее на 
ходу. 
То, что мы сейчас собираемся сделать, — без сомнения, преступление. По своеобразному старинному обычаю, позволяется 
ловить в бухте рыбу только на удочку и в мережки. Лишь однажды в год, и то не больше как в продолжение трех дней, ловят ее 
всей Балаклавой в общественные сети. Это — неписаный закон, 
своего рода историческое рыбачье табу. 
Но ночь так черна, вздохи и хрюканье дельфинов так возбуждают страстное охотничье любопытство, что, подавив в себе не
10